Борис Бартфельд 1 сентября 1939 года

Печатается также на stihi.ru

Я сижу на ступенях кафе Штадтхалле
У озера, когда-то бывшего замковым прудом,
В здании кёнигсбергского концертного зала,
После пожара забывшего пенье скрипок и серенады Шуберта,
Но слышащего удары в литавры и плач альта,
Так похожие на взрывы бомб и рыдания
Жителей горящих у замка кварталов.
Стрелки медленно движутся к четырём утра,
Воздух наполнен посмертным ноктюрном Шопена,
И, будто луна, прожектор со «Шлезвиг-Гольштейна»
Уже освещает гданьский залив, Вестерплатте
И песчаную косу Хелле…

Лихие ребята из эскадрильи Бруно Диллеи,
Выросшего на улицах Гумбинена, уже взлетели
С аэродрома Эльбинга на бомбёжку польских позиций у Вислы,
И им пока это кажется забавной прогулкой,
Ведь моторы «юнкерсов» гудят в ритме джаза,
Как, может быть, будет петь тромбон Гленна Миллера,
Если он выживет, а не исчезнет над просторами океана.
Немец Нойберт уже нажал на гашетку своих пулемётов,
И поляк Медведцкий стал первым из тысяч пилотов,
Чьи души навеки остались в небе,
А самолёты носами вгрызлись в море или
Поцеловали мягкую Землю

Десять минут остаётся до начала войны,
И, пытаясь понять логику двадцатого века
Я вглядываюсь в темноту, и, кажется, различаю черты
Людей в толпе пришедших встречать человека,
Который погубит страну, их города, миллионы детей
С их согласия и молчаливого одобрения.
25 мая, 29-тый год, люди ломятся в двери Штадтхалле.
Первая речь фюрера в Кёнигсберге –
Будет работа, порядок и хлеб. Выбирайте меня,
Выбирайте, немцы превыше всех, Я дам вам
Ordnung, Arbeit und Geld – это больше любви,
Свободы и счастья!
Я думаю, был ли выбор у них, между Гитлером,
Коммунистами, социалистами и христианскими демократами?
Наверное, был, ведь в конце августа
Здесь же в кенигсбергском Штадтхалле
Они слушали Томаса Манна
С чтением глав из романа «Иосиф и его братья»,
Но, видимо, это гораздо сложней, чем команда
«Убей!» и Эрих Кох, угощающий пивом рабочих,
Понятней и ближе высоколобых
Интеллигентов твердящих о Канте, праве,
Всеобщем мире и категорическом императиве.

Вода до сих пор хранит кровавый отблеск пожара.
Вчера был налёт англичан и «Ланкастеры» маршала
Харриса12 хладнокровно сожгли старый город –
Его мосты, музеи, дома не могли устоять
Против вала огня и горящего белого фосфора.
Ночь была коротка, и подвалы Кнайпхоффа не успели остыть
И еще дымятся под зеленым газоном острова.
По ночам еще слышно как кричит горящий соборный орган,
И расплавленные крыши стекают в кипящую воду Прегеля.
Город средневековых рыцарей пал перед цивилизованным
Варварством англичан, порожденным нацистким
Варварством немцев.

На юго-востоке Польши, на окраине городка
Мальчишка – мой будущий отец ещё крепко спит,
Не зная, что его судьба оставила жить,
А всем, кто рядом, уготовила смерть и уже никогда
Он не будет говорить на трёх языках своего детства,
Перемешивая слова на польском, украинском и идише,
И что в 45-ом он будет входить в мой горящий город
Через Росгартен, неся городу смерть,
Как высшую справедливость двадцатилетних сержантов,
Чтобы в конце концов самому лечь в эту прусскую землю,
Как в постель, заботливо расстеленную ридною матой.

В утренней дымке мне видятся горожане,
Гуляющие вдоль озера, барышни с кавалерами,
Катающиеся на лодках, и тут же я вижу их беженцами
В зимнем Гданьске, восходящими на борт Вильгельма Густлова,
Чтоб навсегда исчезнуть в ледяных волнах их любимого моря.
Я вижу, как памятник капитану Маринеско,
Оторвавшись от перископа, протягивает к ним руки
И шепчет, что обречён навеки стоять среди их теней,
И что это великая мука для офицера, верного долгу
И скульптор Фёдор Мороз уходит в ночь,
Тяжело припадая на правую ногу.

Мне кажется, что это раннее сентябрьское утро
До сих пор ещё длится и Европа дымится в развалинах,
Хотя война и закончилась в 45-ом, Гитлер покончил с собой,
Кох умер в польской тюремной больнице, Бруно Диллеи
После войны еще долго служил в бундесвере
И тихо скончался в штатской постели.
Броненосец Шлезвиг-Гольштейн был потоплен у Гдыни.
Мой отец – единственный из семьи, кто уцелел
И встретил в Пруссии мою мать, приехавшую из Брянска.
Палач Германии Артур Харрис ни о чём не жалел,
Кроме того, что не стал Пэром Англии,
Но бой жестяного барабана до сих пор слышен
На длугом торге Гданьска.

Что же стало главным итогом войны-
Парады, салюты, измененья границ,
Новые имена городов, казни нацистских убийц,
Пепелища хуторов, сотни расстрелянных гетто от Вильнюса
До Коламыи и Кракова, звезды сталинских маршалов,
Крах великой немецкой культуры, которая уже никогда
Не сможет дать миру того, что могла бы дать,
Если бы сопротивлялась фашизму?
Главное только то, что мы выжили,
Мы просто остались жить, родили детей
И научили их говорить на языке
Наших родителей.

Комментарии закрыты.