Аркадий Аверченко (1880- 1925) Рассказ о колоколе

Глава I

Однажды, в конце великого поста, в наш город при­везли новый медный колокол и повесили его на самом почетном месте в соборной колокольне.

О колоколе говорили, что он невелик, но звучит так прекрасно, что всякий слышавший умиляется душой и плачет от раскаяния, если совершил что-нибудь скверное.

Впрочем, и не удивительно, что про колокол ходили такие слухи: он был отлит на заводе по предсмертному завещанию и на средства одного маститого верующего беллетриста, весь век писавшего пасхальные и рождест­венские рассказы, герои которых раскаивались в своих преступлениях при первом звуке праздничных колоколов.

Глава II

Едва запели певчие в Великую ночь: «Христос воскресе

из мертвых…», как колокол, управляемый опытной рукой пономаря, вздрогнул и залился негромким радостным тоном.

Семейство инспектора страхового общества Холмушина сидело в столовой в ожидании свяченого кулича, потому что погода была дождливая и никто, кроме прислуги, не рискнул пойти в церковь.

Услышав звук колокола, инспектор поднял голову и сказал, обращаясь к жене:

-Да! Забыл совсем тебе сказать: ведь я нахожусь н незаконной связи с гувернанткой наших детей, девицей Верой Кознаковой. Ты уж извини меня, пожалуйста!

Сидевшая тут же гувернантка прислушалась к звону колокола, вспыхнула до корней волос и возразила:

-Хотя это, конечно, и правда, но я должна сознаться, что, в сущности, не люблю вас, потому что вы старый и каши уши поросли противным мохом. А вступила с вами к близкие отношения благодаря деньгам. Должна сознаться, что мне больше нравится ваш делопроизводитель Облаков, Василий Петрович, О, пощадите меня!

-Могу ли я вас обвинять,— пожала плечами жена Холмушина,— когда мой средний сын Петичка не мужний, и от доктора Верхоносова, с которым я встречалась во время оно в Москве.

-Очевидно, доктор Верхоносов был большой мошен­ник? — прислушиваясь к звуку колокола и покачивая голо­вой, прошептал Петенька, гимназист четвертого класса.

-Почему?

-Вероятно, я в него удался: можете представить, к третьей четверти у меня поставлены две единицы, а я переправил их на четыре да и показал отцу.

-Дитё! — снисходительно улыбнулась старая нянька.— Сколько я у вас, господа вы мои, сахару перетаскала за псе время, так это и пудами не сосчитать. Анадысь банку г вареньем выела, а потом разбила да на Анюточку и сва­лила: будто она разбила.

-Ничего! — махнула рукой маленькая Аня.— За банку мне только два подзатыльника и попало, а того, что я вчера в папином кабинете фарфорового медведя разбила,— никто и не знает.

Инспектор встал, потянулся и сказал:

-Пойти разве в кабинете написать в правление нашего общества заявление, что я третьего дня застрахо­вал безнадежно чахоточного, подсунув вместо него доктору для осмотра здоровяка, кондуктора конки.

-Как же вы пошлете это заявление,— возразила гор­ничная Нюша,— если я вчера из коробки на вашем письмен­ном столе все почтовые марки покрала.

-Жаль,— сказал инспектор.— Ну, все равно — поеду к полицейскому, заявлю ему, потому что это дело — уго­ловное.

Глава III

Инспектор оделся и вышел на улицу. Колокол звонил…

Нищий подошел к нему и укоризненно сказал:

-Вы мне уже третий год даете то две, то три копейки при каждой встрече. Где у вас глаза-то были?А что?

-Да я в сто раз, может быть, богаче вас: у меня есть два дома на Московской улице.

Какой-то запыхавшийся человек с размаху налетел на них и торопливо спросил:

-Где тут принимают заявления о побеге с каторги?

-Пойдем вместе,— сказал инспектор.— Мне нужно заявить тоже об уголовном дельце.

-И я с вами,— привязался нищий.— Ведь я один-то дом нажил неправильным путем — обошел сиротку одну. Лет двадцать как это было — да уж теперь заодно за­явить, что ли?

Все трое зашагали по оживленной многолюдной улице, по которой сновала одинаково настроенная публика. Кто шел на участок, кто к прокурору, а один спешил даже к лю­бовнице, чтобы признаться ей, что любит жену больше, чем ее.

Все старательно обходили купца, стоявшего на коленях без шапки посреди улицы. Купец вопил:

-Покупатели! Ничего нет настоящего у меня в ма­газине — все фальшивое! Мыло, масло, табак, икра — даже хлеб! Как это вы терпели до сих пор — удивляюсь.

-Каяться вы все мастера,— возразил шедший мимо покупатель,— а того, что я тебе вчера фальшивую сторублев­ку подсунул,— этого ты небось не знаешь. Эй, господин, не знаете, какой адрес прокурора?

Глава IV

В участке было шумно и людно.

Пристав и несколько околоточных сортировали посети­телей по группам — мошенников отдельно, грабителей отдельно, а мелких жуликов просто отпускали.

-Вы что? Ограбление? Что? Вексель подделали! Так чего же вы лезете? Ступайте домой, и без вас есть много поважнее. Это кто? Убийца? Ты, может, врешь! Свидетели есть? Господа! Ради бога, не все сразу — всем будет место. Сударыня, куда вы лезете с вашим тайным притоном разврата?! Не держите его больше — и конец. Ты кто? Конокрад, говоришь? Паспорт! Вы что? Я сказал вам уже — уходите!

-Господин пристав! Как же так уходите? А что у меня два года фабрика фальшивых полтинников работает — это, по-вашему, пустяки?

-Ах ты, господи! Сейчас только гравера со сторублев­ками выгнал, а тут с вашими полтинниками буду возиться.

-Да ведь то бумага, дрянь — вы сами рассудите. А тут металл! Работа по металлу! Уважьте!

-Ступайте, ступайте. Это что? Что это такое в конвер­тике? Больше не беру. Ни-ни!

Полицмейстер вышел из своего кабинета и крикнул:

-Это еще что за шум! Bы мешаете работать. Я как раз подсчитывал полученные от… Эй, гм! Кто там есть! Ковальченко, Седых! Это, наконец, невозможно! Бегите скорее к собору, возьмите товарищей, остановите звонаря н снимите этот несносный колокол. Да остерегайтесь, чтоб он не звякнул как-нибудь нечаянно.

Глава V

Колокол сняли…

Он долго лежал у задней стены соборной ограды; дожди его мочили, и от собственной тяжести он уже наполовину ушел в землю. Изредка мальчишки, ученики приходского училища, собирались около него поиграть, тщетно совали внутрь колокола ручонки с целью найти язык — язык давно уже, по распоряжению полицмейстера, был снят и употреблен на гнет для одной из бочек с кислой капустой, которую полицмейстер ежегодно изготовлял хозяйственным способом для надобностей нижних чинов пожарной команды.

Долго бы пришлось колоколу лежать в бездействии, уходя постепенно в мягкую землю,— но приехали однажды какие-то люди, взвалили его на ломовика, увезли и продали на завод, выделывавший медные пуговицы для форменных мундиров.

* * *

Теперь, если вы увидите чиновничий или полицейский мундир,, плотно застегнутый на пуговицы,— блестящие серебряные пуговицы,— знайте, что под тонким слоем серебра скрывается медь.

Пуговицы хорошие, никогда сами собой не расстеги­ваются, а если об одну из них нечаянно звякнет орденок на груди, то звук получается такой тихий, что его даже владелец ордена не расслышит.

1912