Ася Котляр Стерва

Печатается также на proza.ru

История, которую я хочу вам рассказать, описанная Идлом Айзманом в одном из своих дневников, о еврейских мамах, которые как раз таки из первой строчки: «Мамы разные нужны…» А разные они потому, чтобы мы могли их сравнить. Имеющий уши, да услышит, друзья мои, имеющий глаза, да прочтёт, имеющий сердце, да почувствует…

Медленно-медленно по степям Казахстана шёл состав. Пассажиры в вагоне под номером девять были шумными, несговорчивыми: порой то и дело вспыхивали ссоры. Иногда слышался смех, выкрики и, несмотря на жутчайшую тесноту, по набитому людьми вагону, каким-то образом, умудрялись бегать дети. В вагоне ехали старики, женщины и дети. Мужчин в этом вагоне, практически, не было, да и во всём поезде их было раз, два и обчёлся. Пассажиры поезда – эвакуированные люди, которые еле-еле успели собрать лишь ручную кладь, покидали в баулы и чемоданы самые нужные вещи и документы и поехали они осваивать новые места своего обитания.

Люди, все без исключения, выглядели измученными и исхудавшими. На коротких остановках поезда они вылезали из вагонов, чтобы раздобыть еды и хоть немного воды. Некоторые выходили на свет Божий просто подышать свежим воздухом: в вагоне стоял невыносимый смрад. И всё же они ехали жить, в отличие от тех, кто уже никуда не ехал, а остался лежать в сырой земле. Все дети, и многие взрослые в поезде чесались: есть такие гнусные насекомые, не дающие человеку нормально жить – вши. Вши – очень живучие насекомые и вытравить их так просто, не имея керосина, было сложно. О том, чтобы раздобыть керосин, не могло быть и речи, поэтому, когда поезд останавливался, люди выскакивали на перрон и трясли одежду, пытаясь очистить её от паразитов.

Внимание всех пассажиров вагона под номером девять привлекала пара с ребёнком: офицер, его дама и, видимо, их сын. Несмотря на страшную, невыносимую тесноту, офицер с семьёй занял отдельный угол в самом конце вагона, и когда озверевшие люди попытались потеснить семейку, офицер достал пистолет и очень тихо сказал, что он выполняет спецзадание партии и правительства. Так и сказал:
«Если кто сделает хоть одну попытку помешать выполнять это ответственное задание, будет расстрелян на месте без суда и следствия».

Потом он достал какую-то бумагу, видимо очень важную, повертел её перед вагонной общественностью и засунул обратно планшет. Прочитать, что там было написано, никому не удалось, и недовольные люди разбрелись по своим местам и доложили на местах о том, что офицер выполняет важное задании партии, поэтому места ему нужно больше чем тем, кто выполняет одну единственную программу: выжить и спасти своих детей. Больше на купе, где расположился офицер, никто не покушался.

В соседнем купе, набитом людьми, с самого края сидела болезненного вида женщина с девушкой, лет шестнадцати. Обе были с ярко выраженной семитской внешностью, и нужно было быть большим идиотом, чтобы не видеть, кем они были. Да и имена у них были те ещё: маму звали Рохл, а дочку Лея. Это была самая настоящая «аидише мамэ», которая то обнимала девочку и заплетала ей косу, то ругалась на неё, почём зря, то кричала на остальных, чтобы, не дай Бог, не раздавили ребёнка. Мимо прошла, вернее протиснулась, какая-та женщина, пробираясь к туалету в конце вагона и нечаянно зацепила Лею да так, что девушка свалилась в проход. Вслед ей посыпались такие проклятья мамаши Рохл, что слышно было в двух соседних вагонах, под номерами восемь и десять.

Офицер и его жена были настолько заняты друг другом, что никого вокруг не замечали.

Рохл поглядывая на влюблённую пару, шептала:
«Смотри, Лея, доченька, вот это любовь! Когда-нибудь ты тоже, моя мэйдэлэ, встретишь своего мужчину, достойного во всех отношениях, и твой папа, даст Бог, вернётся с войны героем, и мы справим тебе свадьбу! Я тебе собственноручно пошью самое красивое платье в мире, и мы позовём много гостей. И Лейбэ с Сарой, и Мотю с Ентой, и всех-всех… А вот эту идиётку Дину Гольдберг я не позову, пусть даже и не настаивает»…

«Мама, о чём ты говоришь? О какой свадьбе? О каких гостях? Сарочку убили прямо на улице, а Дину отвели в лес и она больше оттуда не вернулась…» – возражала матери Лея.

«Ой, я тебя прошу, доця! Если их убили, так что ты думаешь, что их уже нет? Конечно, они придут к тебе на свадьбу, не сомневайся!» – доказывала свою правоту Лея.

«Деточка, твоя мама, кажется, немного не в себе,» – прошептала женщина, сидящая напротив Леи и её мамы.

«Займитесь-ка вашим вшивым сыном, золотко!» – тут же парировала недремлющая Рохл.

К Лее подошёл мальчик из соседнего угла, где сидел офицер, выполняющий ответственное задание партии, со своей женой. Мальчонке было года два, и в руке он держал кусочек сахара. Малыш посмотрел на Лею и улыбнулся всей своей милой мордахой. В отличие от других детей вагона, ребёнок был чистый, и у всех тут же возникало желание погладить его по головке.

«Аркашка, иди сюда, противный мальчишка! Ты куда ушёл? Мама сказала не уходить далеко!» – окликнула мальчика женщина.

«Да никуда он не денется, Мила. Пусть побродит. Скучно же пацану,» – лениво произнёс офицер.

«Вадим, ты с ума сошёл? Он сейчас вшей насобирает!» – волновалась мама малыша.

«Выведешь, дорогая. Пусть себе стоит. Видишь, он дальше не идёт…»
Пара занялась собой и больше на мальчика не отвлекалась.

Лея смотрела на мальчика и улыбалась ему. Неожиданно для девушки, Аркаша попытался влезть к ней на колени. Лея подхватила мальчишку и усадила его удобнее, чтобы тот не упал. Она и сама еле сидела – того и гляди, свалится, но мальчика на колени взяла.

«От, зараза! Сидят вдвоём в свободе, так они нам ещё и своего засранца подкинули!» – всё также шёпотом возмутилась сидящая напротив Леи женщина. «Девочка, скинь мальца. Пусть к своим идёт,» – стали наперебой говорить люди.
Мальчишка, почуяв , что речь идёт о нём, крепко обнял Лею за тоненькую шейку.

«Да пусть посидит, он такой чудесный!» – попросила Лея всех, кто сидел в этом отсеке вагона.

«Да, пусть сидит мальчонка, кому он мешает! Видать мамке с папкой он не больно-то и нужен. Ишь, собой как заняты!» – сказала какая-то женщина.

Аркаша ещё сильнее обнял Лею за шею, прижался к ней всем своим маленьким тельцем, засунул в рот ручонку с сахарком и заснул. Лея боялась пошевельнуться. Она смотрела на мальчика и думала о том, что мама, кажется, права: когда-нибудь и у неё будет муж, и она обязательно родит ему сына. Для мужчины очень важно иметь сына – об этом всегда говорила ей бабушка по отцу, намекая на то, что её невестка Рохл, Леина мама, и в этом была неудачницей: родила девочку вместо мальчика.

Тем временем эшелон остановился на большой узловой станции. Мать Аркаши попросила Лею посидеть с ребёнком, пока они с мужем возвратятся со станции, потому что его очень жалко будить.

«Девочка, посмотри: там в углу, узелок с документами и бельём ребёнка. Но ты не волнуйся, мы ненадолго. Поесть купим и воды принесём,» – сказала она нарочито весело и стала протискиваться к выходу за своим мужем.

Прошло два часа, но ни офицера, ни его спутницы так и не было. Все стали волноваться, да к тому же Аркаша проснулся и устроил такой рёв, что ни Лея, ни Рохл не могли его успокоить. Все пассажиры забеспокоились, спрашивая друг друга
куда же, всё-таки, делась Аркашина мамаша. Лея трясла плачущего мальчика, пыталась с ним говорить, но малыш продолжал плакать и звать маму.

«Дай мне его, доця, я попробую,» – протянула к ребёнку руки Рохл, но мальчик вцепился в Лею ещё крепче.

«Дура! Ты зачем взяла пацана, а? Что теперь? А если мамаша его не придёт? Адиётка, зараза, стерва… Да не ты, не реви, Лея. Вот ведь стерва…Аидише мама никогда бы так не поступила!» – возмущалась Рохл и попросила соседей сбегать на станцию. Но женщины юди бежать отказалась: все боялись, что состав вот-вот тронется.

«Вы на что, кстати, намекали, когда сказали что Аидише мыма так бы не поступила?» – язвительно спросила соседка, сидящая напротив.

«Да ни на шо я не намекаю. Я говорю открытым текстом. Еврейская мама никогда бы не оставила ребёнка с незнакомыми людьми».

Люди загалдели. Лея поняла, что сейчас начнётся драка, и попросила всех заткнуться. Вот прямо так и попросила:

«Заткнитесь, пожалуйста!»
И тут понеслось:

-Вы гляньте, люди добрые, какую хамку вырастила!

-У них, у жидов, все дети такие: хитрые и хамоватые!

-Гнать её отсюда!

Лея встала, взяла Аркашу на руки и спокойно сказав: «Пошли, мама», села в пустой угол, туда, где сидели родители Аркаши. Этот угол люди, помня пистолет в руке офицера, так и не решились занять: а вдруг вернутся? Сказал же, что пристрелит, а кто знает, может он какой контуженный? Возьмёт, да и пристрелит!

Рохл гордо встала и пошла за дочерью. Они расположились в пустом углу и Рохл достала из сумки газетный свёрток. Она осторожно развернула газету, достала сухарики, тщательно собрала все крошки на руку. Сухарик дала Аркаше, а крошки засыпала в рот Лее. Лея развязала узел, в котором были вещи Аркаши, достала сухие штанишки и переодела мальчика, который уже не орал, а всхлипывал. Там же лежали документы, завёрнутые в тряпочку.

Лея любила малышей. Дома, в Черняхове, она всегда возилась с братьями и сёстрами своих подруг, и девочки знали, что если с малышами Лея – всё будет хорошо.
Два дня продержали эшелон на станции, пропуская поезда с военными, но родители Аркаши так и не появились. В своём возмущении этими двумя «извергами» вагон как-то объединился и простил Рохл её бурчания насчёт еврейской мамы. Мало того, пассажиры тащили Лее кто что мог: кусочки хлеба, картошку, воду. Все вместе ненавидели мать, оставившую ребёнка, которую иначе, как «стерва», не называли, и шумно презирали отца. Никому и в голову не пришло, что с ними могло что-то случиться.

Комментарии закрыты.