Всеволод Остин Рассказы узника МАУТХАУЗЕНА Половинка яблока

У моего соседа по бараку француза Жана Перкена очень обманчивая внешность. Всем своим обликом он напоминает угловатую и застенчивую девочку-подростка. Невысокий рост, узкие плечи, мато¬во – бледный цвет лица и большие серые с поволокой глаза придают ему какую-то воздушность и хрупкость. В полосатом лагерном тряпье Жан выглядит и жалко, и смешно. Никак не отделаешься от мысли, что перед тобой благовоспитанный гимназист, потехи ради напяливший на себя лохмотья…
Каждый, кто видит Жана первый раз, с трудом верит, что он капитан французской армии, известный летчик-истребитель и кавалер Почетного легиона.
Единственное, что выдает Жана, – это руки. Они покрыты глубо¬кими багрово-красными шрамами. Говорят, что Жан не выпускал из рук штурвала до тех пор, пока его товарищ не выпрыгнул из горящего самолета.
И в это можно поверить.
Однажды Жана остановил подвыпивший эсэсовец:
– Эй, француз! Иди сюда!..
Жан подошел.
Эсесовец решил похвастаться:
– А я был во Франции… В Париже…
Жан промолчал.
Тогда эсэсовец добавил:
– Французы любят пожрать…
Жан вспыхнул, но сдержал себя и тихо сказал:
– Французы не жрут, а едят…
– Нет, жрут!
– Нет, едят!
Тогда верзила, весивший вдвое больше Жана, одним ударом кулака сбил его с ног. Жан поднялся, выплюнул кровь и снова сказал:
-Нет, едят!
Гитлеровец пришел в ярость. И неизвестно, чем бы закончилась вся эта история, если бы над лагерем не завыла сирена. Услышав сигнал воздушной тревоги, эсэсовец втянул голову в плечи и затрусил к лагерным воротам.
Сегодня Жан очень доволен. Пусть он промок до нитки, пусть ему уже несколько раз попало от капо, он все равно улыбается
Еще бы! Сегодня утром писарь барака – горбатый и юркий поляк сказал Жану:
-Тебе пришла посылка. Из Франции. Вечером отпросишься у старосты барака и сходишь на лагерную почту. Понял?
-Понял!..
Ужинать Жан не стал. На радостях он сунул свою пайку хлеба и кусок колбасы первому попавшемуся соотечественнику и поспешил к старосте барака.
-Ну что ж, иди! Надеюсь, что ты не будешь жадничать. Сам бог велел делиться…
-О, конечно! Конечно!..- согласился Жан.
И вот Жан стоит у двери, на которой висит табличка с надписью «Poststelle». Это лагерная почта. Тут же, дожидаясь раздачи посылок, толкутся десятка два заключенных. Среди них три-четыре чеха и несколько поляков. Большинство составляют французы.
Дождь не перестает ни на минуту. Промокшие насквозь люди, пытаясь укрыться от дождя и ветра, жмутся к стенам. Но это не им удается. Откормленные лагерполицаи, щелкая длинными бичами, отгоняют их от стен:
-Соблюдайте очередь! Из очереди не выходить!..
Наконец, толпа, стоящая у входа на почту, приходит в движение. Счастливчики один за другим входят в помещение почты и спустя несколько минут покидают ее с посылками в руках.
Наступает очередь Жана. Он с каким-то неясным предчувствием тревоги переступает порог небольшой, ярко освещенной комнате трое. За столом, по-рачьи выпучив глаза, сидит страдающий одышкой толстяк в унтер-офицерском мундире. Это рапортфюрер Киллерманн, в обязанности которого входит проверка содержимого посылок.
Рядом стоит сухощавый черноволосый человек в гороховом мундире, украшенном красной повязкой со свастикой. Человек в форме СА – руководитель местной организации НСДАП, по совместительству исполняющий обязанности почтмейстера. В углу над грудой посылок суетится заключенный – помощник почтмейстера и пройдоха из пройдох.
Жан еле успевает разглядеть эту картину, как рапортфюрер рявкает:
-Фимилия? Номер?
Жан отвечает. Уголовник, орудующий в углу, ловко выхватывает из груды нужную посылку, вскрывает ее, поднимает над столом и переворачивает. На стол сыплются пачки галет, плитки шоколада, банка каких-то овощных консервов, яблоки и пара летных кожаных перчаток. Несколько яблок скатываются под стол.
Рапортфюрер быстрым взглядом окидывает стол и протягивает руку к перчаткам. Он пытается натянуть их на свои пухлые руки, но ничего не получается. Однако это не смущает господина обершарфюрера.
– Запрещенное вложение! – громко объявляет он и прячет перчатки в карман шинели.
В разгром посылки включается почтмейстер. Жадно блеснув глазами, он почти кричит:
-Шоколад! Реквизируется для раненых солдат!
Две плитки шоколада исчезают в разбухших карманах почтмейстера.
Тем временем юркий уголовник незаметно сбрасывает на пол пачку галет. Жан невольно делает шаг вперед.
– Куда ты? – орет уголовник. – Назад!
-Забирай свое дерьмо и убирайся, – вторит ему рапортфюрер. – Живо!
Жан стряхивает в картонную коробку остатки разграбленной посылки и идет к выходу.
Дождь по-прежнему сечет стены и крыши бараков. Сквозь сетку дождя тускло мерцают окна бараков да красными светлячками горят сигнальные фонари ограждения. Двухметровый лагерполицай подходит к Жану. Он поигрывает лицом, но голос его звучит заискивающе:
-Может быть, тебя проводить, француз?
Жан на секунду представляет себе, как верзила запускает в коробку свои громадные волосатые руки, и в ужасе говорит:
-Нет, нет! Пожалуйста, не надо!..
-Ну, как знаешь! – лениво бросает ему вдогонку полицай. – Только, смотри, пожалеешь…
Но Жан уже ничего не слышит. Осторожно ступая по мокрой мостовой, он нежно, как ребенка, несет посылку. Теперь он наверняка продержится еще недели две. А там, может быть, и война кончится. Молодец все же мама. Конечно, жаль перчаток. Он покупал их перед войной в магазине на Елисейских полях…
В этот момент что-то полосатое резко бросается под ноги Жану. Сильный толчок в спину опрокидывает его лицом в землю. Жан выпускает посылку из рук.
Когда он встает, то вдали отчетливо слышен топот деревянных башмаков. На земле лежат два яблока. Это все, что осталось от посылки.
Жан подбирает яблоки. Одно он машинально сует в карман, другое – за пазуху.
А у входа в барак его уже ждет староста Зепп.
-Где посылка? – грубо спрашивает он.
-У меня ее отняли…
-Кто?
-Не знаю…
– Врешь, лягушатник! Наверное, рассовал по карманам…
И Зепп начинает самым бесцеремонным образом обшаривать карманы Жана. Найдя яблоко, он тут же надкусывает его. А Жан стоит. Жан ждет…
-Растяпа! Идиот! – неожиданно кричит староста. Иди спать! Видал я идиотов, но таких…
Отбой. В бараке темно. Барак спит. Только Жан все что-то ворочается и вздыхает. Временами мне кажется, что он всхлипывает.
– Ты плачешь? – спрашиваю я.
– Нет, – отвечает он. – У тебя есть ложка -нож?
Ложка – нож – это ложка, заточенная так, чтобы можно было резать хлеб. Я протягиваю ложку в темноту. Жан берет ее, долго сопит, ворочается, потом говорит:
– На, возьми…
У меня в руках половинка яблока…

Архив журнала

1 Комментарий
  1. best delta 8 говорит

    This piece of writing is actually a fastidious one it assists new
    the web visitors, who are wishing for blogging.

    my website; best delta 8

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован.