…«Ничего, не сейчас, так в следующий раз – мое от меня не уйдет!» – подумал Ганс, снова вытягивая самолет на высоту для нового прыжка. Ганс вышел на свой аэродром по радиомаяку. Земля утопала в темноте, только яркой строчкой светились огни посадочной полосы. Он привычно стал заходить на посадку. Непривычной была посадочная скорость – на такой скорости Гансу не то что садиться, а и летать не приходилось. Колеса с визгом чиркнули по бетону, подняв тучи вонючего дыма, в тот же миг сзади с громким хлопком раскрылись тормозные парашюты. Ганса швырнуло вперед – если бы не привязные ремни, он бы размозжил себе голову о приборную доску. Машина клюнула носом и постепенно остановилась, пробежав почти до конца полосы. К самолету мчались машины с аэродромной обслугой и самим Зенгером на подножке заправщика в развевающемся плаще. «Удалось, удалось!» – радостно вопил он, обнимая выбравшегося из кабины совершенно обессилевшего Ганса. А буксировщики уже катили самолет к ангару в конце летного поля.
До обеда Ганс отсыпался, затем пару часов просидел над рапортом, в котором подробно описал все до последней мелочи: работу двигателей, усилия на рулях, поведение машины, метеоусловия, работу приборов и систем. На разбор полета ушел не один день. На все вопросы Ганса о дате следующего полета Зенгер обнадеживающе кивал головой, но точного дня назвать и сам не мог. «Все зависит от конторы профессора Гана» – многозначительно говорил он, указывая пальцем куда – то вверх.
Через несколько дней Ганса снова вызвал в Берлин рейхсмаршал Геринг и торжественно вручил ему Рыцарский крест – за проявленную храбрость при испытании новой техники, строго приказав при этом помалкивать о самом испытании. В тот же вечер Ганс до полусмерти напился в ресторане со своими бывшими сослуживцами, также получившими в этот день награды, но рассказа о подвигах, за которые он удостоился Рыцарского креста, сослуживцы от него так и не дождались.
Вернувшись на завод Зенгера, Ганс с нетерпением ожидал следующего вылета, надеясь, что на этот раз вылет будет уже не испытательным, а боевым. Но вылета он так и не дождался. Что – то никак не ладилось у профессора Гана с его бомбой, затем начались проблемы с двигателями – все топливо отправляли для ракет ФАУ – 2. Того, что оставалось для Зенгера, едва хватало только на проворачивание двигателей.
В начале 1944 года англичане разбомбили завод Зенгера, ангар вместе с самолетом сгорел дотла. О постройке нового самолета не могло быть и речи, у руководителей рейха были заботы и поважнее. Ганс, которому стало нечего делать на заводе, подал рапорт об отправке на фронт и до самого конца войны летал на истребителях «Фокке – Вульф 190», успев заработать еще и мечи к своему Рыцарскому кресту. В конце войны ему повезло, он сдался американцам, которые выпустили его, продержав пару месяцев в лагере для военнопленных. Видимо, рядовой летчик, хоть и награжденный Рыцарским крестом с мечами, их не особенно заинтересовал. За что его наградили, Ганс, естественно, не распространялся, об этом не знали даже его командиры и товарищи по полку.
После войны Гансу не суждено было вернуться в свою родную Судетскую область. Чехи на всякий случай, чтобы исключить повторение 1938 года, выгнали оттуда в Германию всех до единого немцев, все два с лишним миллиона. Родные Ганса оказались в Восточном Берлине, куда он к ним и приехал. Устроился слесарем на завод, по своей довоенной гражданской специальности, о войне и авиации старался вспоминать пореже, а о Зенгере и его самолете – и совсем не вспоминать, от греха подальше. И вот на тебе – через двадцать лет проболтался, как последний дурак!
«Ну что же, герр Новотны, будем надеяться, что вы рассказали нам правду, хоть это все и звучит довольно необычно» – сказал все тот же приятный голос из –за лампы с оттенком легкого недоверия. «Можете пока отдыхать, а там посмотрим. Уведите задержанного!» И Ганс в сопровождении охранника снова отправился в свою камеру. Прошел день, за ним второй – никто его не беспокоил. На третий день заскрежетал замок в двери и охранник объявил: «Новотны, с вещами!» Ганс послушно встал и вышел – вещей у него никаких не было. Его снова вели по длинным, запутанным коридорам – с третьего этажа на второй, со второго на первый, и Ганс со страхом подумал, что если его поведут еще ниже, в подвал, то это может означать и самое худшее…
Однако его вывели во двор, где стояла машина – фургон, к удивлению Ганса, не тюремная, а с красными крестами. Его посадили в кузов, где уже находились два здоровенных санитара в белых халатах, и куда – то повезли. Куда, видно не было из – за матовых стекол, а санитары, к которым обратился Ганс, в ответ так выразительно посмотрели на него, что он тут же предпочел замолчать. Машина, видимо, выехала из города и помчалась по шоссе, а примерно через полчаса замедлила ход, свернула налево и затормозила. Затем послышался лязг массивных железных ворот, машина куда – то въехала и остановилась. Дверца распахнулась, санитары подхватили Ганса под руки и мягко, но уверенно повели ко входу в длинное белое здание с зарешеченными окнами. По дороге Ганс обратил внимание, что здание окружено очень высокой каменной стеной с колючей проволокой поверху и пулеметными вышками с прожекторами на углах. По просторному двору кое – где прогуливались люди в больничных пижамах, сопровождаемые санитарами в белых халатах. Санитары ввели Ганса в железную дверь, провели по длинному и широкому коридору со множеством дверей ( все почему – то без дверных ручек ) и ввели в кабинет с кушеткой, письменным столом и стоявшим в углу скелетом, а сами остались стоять у двери. За столом сидел врач в белом халате с совершенно лысой головой и холодными серыми глазами за массивными стеклами очков. «Прошу вас» – вежливо указал он Гансу на кушетку, а сам вынул из ящика стола большой бланк и принялся заполнять, задавая Гансу множество вопросов: год и место рождения, возраст, профессия, чем болел, часто ли болит голова, не мучают ли дурные сны, чем болели отец, мать, дед, бабка и прочие родственники. Ганс честно ответил на все вопросы и в свою очередь спросил, почему он здесь и чего от него хотят. Доктор внимательно посмотрел на него и объяснил: «Нам стало известно, герр Новотны, что у вас случилось, скажем так, небольшое нервное расстройство, которое совершенно необходимо подлечить. Месячишко проведете у нас, это почти курорт, больничный, естественно, оплатят, родственников мы известим. Подлечим вас, и снова будете в полном порядке». А когда Ганс собрался было что – то возразить, доктор вежливо, но строго заметил, что здесь спорить еще менее рекомендуется, чем в том учреждении, где он находился ранее, с чем Ганс поспешил согласиться. Затем санитары вымыли Ганса в большой мраморной ванне, переодели в чистую пижаму и отвели в небольшую отдельную палату с решетками на окнах, дверью без дверной ручки и стенами, обитыми мягким светлым пластиком. Кровать, на которую положили Ганса, оказалась привинченной к полу, как и стоявшая рядом табуретка. «Вот и в сумасшедший дом попал» – подумал Ганс, вытягиваясь на мягком ворсистом одеяле. «Впрочем, если этим и кончится, то это еще ничего».
Вошел санитар, открыв дверь своей дверной ручкой, принес Гансу ужин и лекарство. Выпив его, Ганс тут же уснул и проспал до самого утра без сновидений. Так прошел месяц. Ганса поили лекарствами, от которых слегка кружилась голова и настроение было, как у студента после удачно сданных экзаменов, регулярно выводили на прогулки во двор, а со временем даже стали выпускать одного, без санитара, хоть на целый день, благо, погода стояла теплая и солнечная. Кормили тоже неплохо, совсем не по больничному. К тому же пару раз приезжала Эмма, жена, и привозила всякой домашней снеди. В разговоре с ней Ганс не вдавался в подробности того, как он здесь оказался, сказал просто, что случился приступ нервной горячки прямо на улице, на что Эмма ядовито заметила, что от чрезмерного употребления пива и шнапса и не то еще бывает. Во время разговора в палате все время торчал санитар, видимо, следил, чтобы Ганс не сболтнул лишнего.
Через месяц Ганса выписали. Лысый врач, вручив Гансу свидетельство о болезни, строго предупредил: «И не вздумайте болтать лишнего, герр Новотны! Для вас же хуже будет. Во – первых, никто вам не поверит, а во – вторых, снова попадете к нам, и на этот раз мы вас так быстро не выпустим. И вообще, думайте лучше, что все это вам приснилось или померещилось. Ауфвидерзеен, герр Новотны!»
Тем и окончилась эпопея Ганса. Через пару дней он снова вышел на работу. На вопросы товарищей однозначно отвечал, что лечил нервы в санатории, а на предложение Герберта «отметить» выздоровление рюмочкой шнапса в баре вежливо, но твердо отказался, заявив, что доктора запретили выпивать. И сколько бы русских потом ни летало в космос ( а однажды полетел даже немец – полковник ВВС ГДР Зигмунд Йен! ), Ганс ни одно из этих знаменательных событий не то что шнапсом, а даже и кружкой пива не отметил – к радости его весьма экономной Эммы…
