Монологи. Живые и мертвые рассказывают.
Начало: видео. Пассажирский лайнер в море, подводная лодка, торпедный залп, тонущее судно и т.д. (видеоматериал подготовлен)
Действующие лица:
Командир подводной лодки.
Мальчики, 10 лет и 5 лет.
Их мать, 30 лет.
Марта, 18 лет.
Лейтенант флота.
Матрос Иоганн.
Матрос-торпедист.
Старый адмирал, отец лейтенанта.
Пожилой адмирал, начальник командира подводной лодки.
Освещение: прожектор белого цвета освещает живых персонажей, синего цвета – умерших.
Начало: видео. Пассажирский лайнер в море на ходу, подводная лодка готовится к атаке, командир лодки в центральном посту у перископа, торпедный залп, взрывы, тонущий лайнер.
Темнота. Тишина. В углу сцены, освещенный лучом медленно разгорающегося белого прожектора, стоит командир подводной лодки.
Командир лодки: Да, война… Особенно морская война… Для штатских и для военных – это совершенно разные вещи. Штатский свято верит, что война – это храбрость, самопожертвование во имя Отечества, и еще масса всяких красивых и возвышенных вещей, как на праздничном параде. Или же наоборот, кровь, ужас, огонь с земли и с неба, настоящий ад на земле. Все это потому, что штатский видит войну со стороны, даже тогда, когда он сам находится в водовороте этой войны. Совсем другое дело военный: война – это его работа, тяжелая, жуткая, грязная, кровавая, иногда смертельная, иногда скучная и надоедливая, но все же работа, такая же, как столяра, сапожника или земледельца, со своими обычаями и традициями, со своими мастерами высшего класса и подмастерьями, со своими гениями и неучами.
Не может быть и речи о храбрости, ужасе или самопожертвовании во имя Отечества, когда на походе спишь не более двух-трех часов в сутки (это если еще повезет!), так что уже не можешь отличить сон от реальности. Когда изо дня в день, долгими неделями качаешься в тесной стальной трубе, провонявшей испорченными продуктами, дизельным топливом, выхлопными газами, мочой и потом. И так неделя за неделей, месяц за месяцем. И когда в окуляре твоего перископа оказывается вражеский корабль, ты даже и не думаешь о том, что там могут быть живые люди, такие же моряки, как ты, или солдаты, которых везут на фронт, или даже женщины и дети, бегущие от войны – для тебя это, прежде всего цель, идущая определенным курсом с определенной скоростью. И в твоей голове лихорадочно толкутся все знания, приобретенные в военном училище, и весь опыт долгих лет войны – свой курс и скорость, курс и скорость цели, торпедный треугольник, глубина хода торпеды и прочее.
И только после команды «Залп!», после которой торпеды вылетают из аппаратов, сотрясая лодку, только после команды боцману удерживать глубину горизонтальными рулями, чтобы лодка, избавившись от выстреленных торпед, каждая из которых весит больше тонны, не выскочила на поверхность, прямо под стволы вражеских орудий, только после этого можешь подумать и о посторонних вещах. Например, о том, как захлебываются ледяной водой матросы и пассажиры торпедированного судна.
Только вряд ли тебе удастся долго думать об этом, потому что вражеские сторожевые корабли сразу же начнут искать твою подводную лодку, посылая во все стороны сигналы гидролокаторов, и горе тебе, если им удастся тебя обнаружить. Твоя лодка содрогнется от взрывов глубинных бомб, погаснет освещение, посыплются на голову осколки лопнувших электроламп, и каждая минута ожидания покажется часом, и каждый взрыв бомбы покажется тебе последним. И не дай Бог, если хоть одна бомба попадет в лодку или взорвется достаточно близко. Тогда уже тебе и твоим морякам придется захлебываться ледяной водой, смешанной с дизельным топливом, и в последнюю минуту своей жизни звать мать или проклинать ее за то, что тебя родила…
Я не знал тогда, что на этом судне была масса женщин, детей, стариков, а также раненых солдат. А если бы даже и знал, так что с того? Думаете, не скомандовал бы «Залп!»? По правде говоря, не знаю… Как я уже говорил, для нас, военных, война выглядит несколько иначе, чем для вас, штатских. Мы воюем, но ведь не мы начинаем войны. Войны начинают политики, которых вы, штатские, выбираете себе в президенты, короли, диктаторы, или, по крайней мере, позволяете им вами управлять.
Итак, войны начинают политики, а за военные преступления вешают почему-то военных. Но разве сама по себе война не является преступлением? Только почему-то за всю историю цивилизации за начатую войну не повесили ни одного президента, короля или диктатора. А вот тех, которые убивали по их приказам – иногда вешали… Странно…
(Прожектор медленно гаснет. Разгорается синий прожектор в другом углу сцены. В луче света стоят два братика, держась за руки.)
Старший братик: Мамочка, ты не переживай из-за нас. Нам совсем не было больно, мы только услышали страшный грохот, нас обоих подбросило вверх, а потом мы упали вниз, в смертельно холодную воду, которая с ревом стала врываться внутрь корабля. Маленький Ганс начал страшно кричать, но сразу же замолк, видно, захлебнулся. А мне было очень страшно, потому что погас свет, и вода была такой холодной, такой холодной – живой человек не может представить себе такого холода, потому что после того, как окажешься в такой воде, живым уже не будешь… Хорошо, что для меня это все очень быстро кончилось, и уже не было ни холодно, ни страшно… Только перед самой потерей сознания я так хотел хоть немного подержать тебя за руку… Жаль, мамочка, что мы расстались. Может, лучше было бы нам всем умереть вместе, как мы были вместе в жизни?
(Маленький Ганс все время стоит молча и смотрит на нас, держась за руку старшего братика. Прожектор медленно гаснет. Разгорается белый прожектор в другом углу сцены.)
Мать: Будь проклят тот день, когда я их родила! Будь проклят тот день, когда сама родилась! Будь трижды проклята та минута, когда я оставила моих мальчиков, когда поверила, что мы уже спаслись!
Мы нашли себе место в большом плавательном бассейне без воды, на самой нижней палубе. Очень уютно устроились. Видно, сам дьявол внушил мне мысль пойти поискать какой-нибудь горячей еды для моих мальчиков. Уже больше двух недель мы голодали в этом разрушенном городе. Какой-то моряк показал мне дорогу на кухню, я чуть не заблудилась в бесконечных коридорах судна, и когда, наконец, вышла на верхнюю палубу, едва успела глотнуть холодного зимнего воздуха, как в то же мгновение палуба ушла у меня из-под ног, раздался страшный взрыв, за ним другой, третий…
Я слышала страшный крик тысяч людей, крик, какого не бывает, просто-напросто не может быть, душераздирающий, искаженный смертельной агонией. Казалось, кричала сама смерть… Потом судно накренилось, люди начали падать друг на друга. Меня подхватила эта лавина тел, и словно волна, унесла за борт, в ледяную воду. Я почему-то совсем не чувствовала холода, не было ни страха, ни жалости к моим мальчикам. Казалось, будто издалека смотрю на тонущее судно, которое медленно ложилось на борт. Люди вокруг страшно кричали и умолкали один за другим. Потом я потеряла сознание и очнулась в каком-то теплом помещении на другом корабле. Моряки укрыли меня и других спасенных теплыми одеялами и поили нас горячим чаем. Я чувствовала, что забыла что-то очень важное, но никак не могла вспомнить, что. И вдруг вспомнила – мои мальчики! Начала страшно кричать, вырываться из рук крепко державших меня матросов, хотела выбежать на палубу, прыгнуть за борт, к моим Гансу и Петеру, чтобы умереть вместе… Моряки удержали меня, не позволили вырваться. Корабельный врач насильно влил мне в рот полный стакан шнапса – и тогда я отключилась…
Правду говорил мой покойный Франц, чуть не до смерти упившись под самый конец своего отпуска, перед отъездом в свой танковый полк, под Курск: жаль, что у нас родились оба мальчика, у девочек, может, был бы шанс, а мальчиков все равно война сожрет – не эта, так следующая…
(Прожектор медленно гаснет. Разгорается белый прожектор в другом углу сцены.)
Марта: Мы с Хайди уж думали, что спаслись. Мы обе служили во вспомогательной службе люфтваффе – стирали форму зенитчикам, готовили обед, иногда помогали подносить снаряды к орудиям, случалось даже окопы копать. Как раз тогда, когда копали окопы для орудий, Хайди и заехала лопатой по голове рыжему Альфреду, когда он полез ей под юбку в дальнем углу окопа. Он потом оправдывался, что ударился головой о лафет орудия.
Ха-ха! Бедняжка Хайди – ведь я ей не раз говорила: не дай Бог убьют, так и умрешь старой девой, даже не попробовав радостей любви. Куда там! Негодяйка, грешница, шлюха! Пастор Вольф говорит… и т.д. Ну и кого же из нас Господь Бог сильнее наказал? Меня, уже успевшую со всей зенитной батареей переспать, или тебя, девственница ты несчастная?
Когда я выбежала на палубу после взрыва, нас сразу разделила толпа людей, так тебя больше живой и не видела… А мне помогли держаться на воде какие-то моряки, даже какой-то обломок дерева подсунули – настоящие джентльмены! Говорила я тебе, Хайди, что мне с мужиками куда больше везет, чем тебе, всегда говорила… Ну что ж, Хайди, покойся с миром в царствии небесном! Мне, надо думать, когда придет мой час, такого почетного места не предоставят. Хотя кто знает – может, бывают и большие грешницы?
(Прожектор медленно гаснет. Разгорается синий прожектор в другом углу сцены).
Молодой лейтенант флота: Прости, отец! Виноват, господин адмирал! Я не сумел достойно исполнить свой долг. Второй раз подряд и теперь уже окончательно. Прости, отец… Не вернется твой сын с Железным Крестом на груди, и вообще не вернется. Очень уж зло шутит Господь Бог – помнишь, полгода назад я писал тебе из госпиталя – мол, я был легко ранен, когда англичане бомбили Лориан. На самом деле все было иначе. Этот проклятый Лориан! Жанна, местная портовая красавица, меня наградила – понятное дело, не орденом… Моя лодка ушла без меня – и не возвратилась… Целый месяц пришлось проваляться в госпитале. Спасибо нашему командующему флотилией, что из уважения к тебе, папа, не раздул этого дела, а затем послал меня на курсы, после которых я должен был получить назначение на лодку нового типа. Настоящая фантастика, и не сравнишь с нашими теперешними коробками – и скорость, и вооружение, и вдвое дольше могут быть под водой.
Нас было около девятисот человек, экипажи новых лодок. Пунктом назначения был Киль. Там мы должны были получить новые лодки. Я думал, что теперь-то уж мы наверняка победим, свернем шею этим проклятым англичанам. Я спал, когда в судно попала торпеда. Выскочил на палубу в одной рубашке, не чувствовал ни ветра, ни холода. Только когда попал за борт, меня сразу скрутило от ледяной воды. Спасибо тому молодому морячку из моего экипажа, Иоганну – помог мне продержаться некоторое время.
Я виноват, идиот проклятый – уже с трудом ворочая языком, сказал ему, что, если выживем, похлопочу о награждении его медалью за спасение офицера. Он, бедняга, и старался из последних сил. Так вдвоем и отправились на дно… Прости, отец, простите, господин адмирал… Видит Бог – я хотел быть достойным тебя сыном, хотел продолжить традиции нашей семьи. К сожалению, не успел…
(Прожектор медленно гаснет. Разгорается синий прожектор в другом углу сцены.)
Матрос Иоганн: Мама, папа! Мне вправду очень жаль, что так случилось, но я никак не мог бросить на произвол судьбы своего командира. Ведь господин лейтенант не очень хорошо плавал, а я, вы знаете, всегда был прекрасным пловцом. Может, один я бы и продержался, но ведь ты, папа, сам мне всегда говорил, что святая обязанность солдата – беречь своего командира. Мы уже видели прожекторы сторожевого корабля, осталось, может, каких-то двести метров. Но господин лейтенант потерял сознание – он прыгнул за борт прямо из койки, в одной рубашке. Кроме того, он, как и его отец, господин адмирал, был слегка полноват, трудно ему было. И, по правде говоря, очень уж хотелось мне показаться дома хоть с одной медалью, хотя бы и за спасение офицера. Теперь уж не покажусь. Держитесь, милые мои. Мама, постарайся, пожалуйста, успокоить Марианну, ничего теперь уж не поделаешь, пусть найдет себе хорошего парня, пусть и меня иногда вспоминает. Прощайте, милые мои…
(Прожектор медленно гаснет. Разгорается белый прожектор в другом углу сцены.)
Старый адмирал, отец молодого лейтенанта: Эх, молодежь, молодежь! Разве вы можете понять своего старого адмирала? Целый день только и слышишь – так точно, господин адмирал, никак нет, господин адмирал, будет исполнено, господин адмирал! А сами, небось, потихоньку думаете – ты, старое, толстое, бесчувственное бревно! Оба сына у него погибли, а он, как и раньше, шествует вытянувшись, словно швабру проглотил, цепляется, как всегда, к каждой букве в документах. И, не дай Бог, заметит хоть немного неразглаженный рукав мундира! Сразу же начнет ныть, как осенняя муха: господин лейтенант, как вам не стыдно, в то время, как наш славный флот днем и ночью яростно сражается с врагом на просторах океана…
Не знаете вы, парни, что это сидение в штабе до поздней ночи, эта гора работы, которую я взвалил на свои плечи – мое единственное спасение. Иначе давно бы уже вышиб себе мозги из старого, еще дедовского Райхсревольвера, лежащего в ящике моего письменного стола, из которого можно и медведя убить. Когда погиб мой старший, Клаус – сгорел, как новогодняя свеча, со своим торпедным катером у побережья Англии, – моя старая Клара умоляла: Михель, ты же высший офицер, по закону имеешь право забрать из армии нашего младшего. Ради Бога, сделай это, пусть хотя бы он останется в живых!
Куда там! Священный долг перед Отечеством, традиции нашей семьи, от деда-прадеда, кроме того, что скажут подчиненные… И вообще, что эти бабы понимают в играх настоящих мужчин. А в глубине души теплилась надежда: ты же старый артиллерист, Михель, лучше других знаешь, что снаряд в одно место два раза подряд не попадает. Может, пронесет? Не пронесло… Говорила моя старая мама, царствие ей небесное, Михель, деточка, подумай хорошенько, Господь тебя одного уберег, это ли не Божий знак? Шел бы ты служить Господу, как это сделал Мартин Нимеллер, хватит с нас этого ужаса.
Действительно, тогда, в августе 1916-го, изо всех стоявших на мостике линкора я единственный остался в живых, всех других – адмиралов, офицеров, даже матросов – рулевых и сигнальщиков, тяжелый английский снаряд разнес на мелкие кусочки. Так их всех потом и похоронили в море, собрав останки лопатами в брезентовые мешки. А я не получил ни малейшей царапины. Но мне и в голову не приходило, что Господь меня спас, чтобы я служил ему. Моя карьера после этого пошла, как по маслу, скоро и адмиралом стал.
Конечно, я хотел, чтобы и мои мальчики пошли по моим стопам, продолжили наши семейные традиции. Со старшим, Клаусом, и вправду никаких проблем не было – как говорится, родился в солдатских сапогах, с малолетства только и знал, что играть в войну, в его библиотеке были только военные книги. Когда поступил в военно-морское училище, удивил всех преподавателей. Оказалось, что кое-какие предметы он знал лучше, чем они. Окончил училище одним из лучших, получил право выбора места службы. Ему предлагали лучшие места – на линейных кораблях, на эскадренных миноносцах, хотели даже оставить в училище курсовым офицером. Он все предложения презрительно отверг и выбрал самую тяжелую, самую опасную службу – торпедные катера.
Я и теперь горжусь своим старшим – он прекрасно показал себя. Войну начал лейтенантом, командиром катера. А уже через два года стал корветтен-капитаном и командовал флотилией катеров. Во всех боях участвовал лично, мне кажется, что он совсем не чувствовал страха. А может, просто-напросто не верил, что может умереть? Ведь молодые чаще всего и бывают такими храбрыми потому, что верят в свое бессмертие. Говорят, смелого пуля боится – увы, увы… На почетном месте в нашем доме, под портретом Клауса, лежат все его награды – я даже не знаю точно, сколько их. Среди них последняя, высшая – Железный Крест с мечами и бриллиантами. Но вручил эту награду уже мне лично главнокомандующий флотом, гроссадмирал – с глубоким сожалением…
Зато маленький Вильгельм был полной противоположностью старшему брату. С детства любил животных – дом был всегда полон котят, лягушек, выпавших из гнезда птенцов и всякой другой живности. Он мечтал стать ветеринаром, штудировал книги по биологии, хотел после школы поступить в университет. Моя Клара никак не могла нарадоваться младшеньким. Может, и исполнилась бы мечта моего маленького Вилли, если бы не эти времена, эти жестокие времена… Ему не было и тринадцати, когда он уже маршировал с барабаном в коричневой униформе, и волей-неволей участвовал во всех школьных драках, хоть почти всегда был бит. Неудивительно – он с детства был этакий толстячок, это уж наша семейная беда. Я сам всю жизнь воевал с той «морской грудью», как на флоте называют округлый животик. Единственный Клаус этого избежал – а, может, просто не дожил? Ведь ему едва исполнилось 23, когда он погиб…
Бедный Вилли, он просто обожал своего брата, старался везде и всегда следовать его примеру, как ни тяжело для него это было. Очень уж чувствительным был мой младшенький, наш с Кларой «последыш». Мог целый час плакать над выпавшим из гнезда мертвым вороненком. Как только началась война, сразу пошел на флот добровольцем. Конечно, я позаботился о его карьере – еще достаточно было у меня друзей и однокашников, с которыми еще в морском училище за одним столом сидел. Я попросил своего старого друга Гюнтера назначить Вилли на подводную лодку, которой командовал один из наиболее опытных и толковых командиров, тот самый, с которым Вилли должен был выйти в море из Лориана. Я знал об этой истории с портовой красавицей Жанной, из-за которой Вилли попал в госпиталь, Гюнтер мне все подробно описал. Тогда я первый раз в жизни почувствовал, как меня прошибает холодный пот – если бы не это приключение с Жанной, мой Вилли ушел бы в море с той лодкой… той самой, которая не вернулась…
Это я попросил Гюнтера послать Вилли на курсы – я знал, что война идет к концу, хоть и не в нашу пользу. Пока окончит эти курсы, пока будет готов его корабль, может быть, все уже кончится? Кто мог знать, что так случится – почти дома, у своих берегов! Это ужасная несправедливость, этого не должно быть – не должны родители пережить своих детей, не должны!!!
Бедная моя Клара, ей теперь легче, чем мне. Что-то случилось с ее головой уже после гибели старшего, а с того времени, как мы получили сообщение о Вилли (как страшно звучит эта официальная военно-бюрократическая фраза – «среди спасенных не обнаружен»!), она все время сидит у окна в кресле, смотрит, не моргая, на улицу и едва слышным голосом напевает: «Тихая ночь, Святая ночь»… А, может, это и к лучшему?
А как мне теперь жить? Детей потерял, внуков не дождался, жена с ума сошла… Хорошо бы и самому с ума сойти, но, увы… А, может, это и есть Божья кара за то, что оказался таким неблагодарным, не захотел служить Ему? Расплата за то, что не отблагодарил Господа за свое чудесное спасение от английского снаряда тогда, в 1916-м? Я иногда думаю – если я отказался служить Богу, тогда КОМУ на самом деле я служил всю свою жизнь, прикрываясь кайзером, Отечеством, а затем и фюрером? НЕУЖЕЛИ…?!!!
(Прожектор медленно гаснет… Разгорается белый прожектор в другом углу сцены.)
Юный матрос-торпедист: Да, да, конечно… Говорите, дети, женщины, старики… В то проклятое лето, когда началась война, я думал – вот еще неделя-другая, и наши победят, разгромят врага, и война кончится парадом во вражеской столице. А на самом деле не прошло и двух недель, как вражеские танки оказались у нашего города. Поезд, которым мы ехали в эвакуацию, разбомбили уже на другой день. Дальше мы пошли пешком – я, мама и пятилетний братик. Вражеские самолеты показались сразу же после восхода солнца. Постреляли, бросили пару бомб и улетели на запад – кроме одного. Он кружил прямо над нашими головами, и казалось, что он целится прямо в нас. Мы бежали по широкому ржаному полю, мама с братиком на руках, а я за ними. А тот юный летчик – да, юный, один раз он пролетел так низко, что в кабине самолета я ясно увидел молодое, почему-то улыбающееся лицо, – играл с нами, как кот с мышью, стрелял короткими очередями, и никак не мог попасть. А, может, просто хотел растянуть удовольствие… Только с третьего или четвертого раза попал… Ничего не скажешь, мощное это авиационное оружие. Пуля насквозь прошла через тела мамы и братика, маме попало в спину, а братику разнесло голову. Я просидел над телами мамы и братика до темноты, не плакал, не кричал, все никак не мог понять, что они уже мертвы. Уже в темноте похоронил их обоих в какой-то яме на краю поля – углубил эту яму руками и здесь же найденной палкой. В первом же попавшемся городишке я сумел убедить военного комиссара, едва живого от усталости майора, что мне уже восемнадцать – прибавил себе три года. Он поверил, а, может, только сделал вид, что поверил. В школе подводников я чуть не каждый день писал рапорта с просьбой отправить меня на фронт, пока, наконец, не понял, что торпеда – куда более мощное оружие, чем винтовка. Когда заряжали торпедные аппараты, на замасленном боку торпеды я написал: «За маму, за брата!» Матросы и офицеры потом говорили, что у меня легкая рука – из трех выпущенных торпед попали все три. Я очень боялся, что не попадут… Говорите, врага надо прощать, сам Иисус прощал? Не знаю. Никогда не верил в Бога – не то было время, не то воспитание. А, кроме того, не следует ли позаботиться, чтобы и врагу было что нам прощать? Око за око, зуб за зуб – это тоже в какой-то святой книге написано…
(Прожектор медленно гаснет. Разгорается белый прожектор в другом углу сцены.)
Пожилой адмирал, начальник командира лодки: Да, да, настоящий герой, знаю… Но это совсем не значит, что он может позволять себе все, что захочет, и совершенно не уважать своих начальников! Кто его выучил, кто позаботился, чтобы в его экипаж были отобраны лучшие? Да, он утопил это огромное судно, а вместе с ним и множество вражеских подводников, матросов и офицеров, – иначе война на море продолжалась бы еще полгода, а может, и больше. Конечно, заслужил награду. Мы подготовились соответственно, оркестр на причале выстроили, поросенка жареного согласно традиции приготовили, сам командующий флотом приехал его поздравить. А он, мерзавец, что сделал?! Почти рядом, у причала, погрузился и пролежал на дне чуть не сутки, пьянствуя со своим экипажем! Награды, конечно, не получил, был отстранен от должности и назначен командовать каким-то катером. А как же! Может, мы должны были ему еще и спасибо сказать?! Скромнее надо быть, скромнее! И начальников своих не забывать… Пусть еще спасибо скажет, что под суд не отдали…
(Прожектор медленно гаснет. Разгорается синий, в другом углу сцены.)
Командир лодки, в гражданской одежде: Да, пил. Пил после этого всю оставшуюся жизнь. Но, как ни странно, алкоголь меня не брал – никак не мог опьянеть. Вся жизнь пошла под откос. Жена ушла и забрала ребенка, с флота вышвырнули, долго не мог найти работу. Когда нашел, в конце концов, за служебное упущение угодил в тюрьму. После этого работал кочегаром, грузчиком, на самой тяжелой работе, какую только мог найти. И все время стояли перед глазами ТЕ, которых я утопил… И теперь, уже после смерти, не могу от них избавиться. И смерть моя была не из легких – болел раком. Знаю, что это ничего не значит – никакие мои мучения не могут искупить моей вины. Недаром написано в Библии – все прощаемо, только невинная кровь никогда не будет прощена. Но в Святом Писании еще написано – не судите, да не судимы будете. Не прошу у вас, люди, прощения – нет смысла. Прошу только, не судите! Пусть судит Господь Бог, приму ЕГО приговор, каким бы он ни был…
(Прожектор медленно гаснет. Тишина. Темнота.)
