Наталья Корнилова «Вы помните, вы все, конечно, помните…»

Отрывок
Ночь. Мрак. Трассирующие пули высвечивают толпы людей и военную технику на улицах Вильнюса. Она, беременная, с огромным животом, стоит прямо под дулом танка вместе с другими женщинами и мужчинами, пришедшими в ту ночь защищать свое право на самостоятельность. Ей не страшно, совсем не страшно! Она знает, что защищает себя и своего малыша, который должен родиться в свободной стране!
Очнувшись в холодном поту, она понимает, что все это только сон, и что обо всем этом она знает лишь понаслышке из разных источников информации и от своей матери. Это она, ее мать, будучи беременной ею, стояла у Вильнюсской телебашни вместе с другими защитниками города.
Потом она медленно бредет на кухню, пьет холодный чай, заваренный с вечера, и, укутавшись в большой уютный теплый халат, садится к письменному столу и пишет, пишет, пишет стихи.
…Он стоит у окна, докуривая очередную сигарету. Не спится. События 25-летней давности, вновь заполонившие в связи с круглой датой интернет, заставили его вспоминать давно минувшие события и, так или иначе, интерпретировать их…
Тогда по работе ему приходилось мотаться по всей стране, но чаще всего из Ленинграда он наезжал в соседние прибалтийские республики. Вильнюс он особенно любил. Несмотря на все перипетии истории — Российское самодержавие, насаждение русского языка, накануне Второй мировой пакт Риббентропа — Молотова, волна ссылок в послевоенный период, раздрай, внесенный советской властью практически в каждую семью, и, следовательно, отношения близких на уровне Павлика Морозова и его отца, ибо многие так и не восприняли большевизм – литовцы были очень гостеприимны и дружелюбны. Чудесный старый Вильнюс звал, манил уютом маленьких кафе, прекрасным черным кофе, удивлял крошечными двориками и мини-галереями, малюсенькими сувенирными магазинчиками. А местный литературный народ и журналисты были открытыми, общительными, очень самостоятельными в изложении собственной точки зрения на те или иные события, происходившие или происходящие сейчас, и независимыми во многом от внешних обстоятельств. Каждый раз, когда он приезжал сюда, он думал, что все-таки Литва — это немного Запад, этакий маленький Запад в громадном СССР…
Как-то поздним вечером он возвращался в троллейбусе с очередного диспута. Дождь вдруг полил страшный, что вообще типично для этой страны, как будто небо специально «прохудили» над ней, и, когда Бог создавал Землю, не доложил сюда слоя облаков. Выйдя у гостиницы, он тут же раскрыл зонт, который носил здесь всегда с собой, почти как чеховский Беликов. Краем глаза он заметил тоненькую девушку в темном вечернем платье с маленькой сумочкой в руках, выпорхнувшую из того же троллейбуса. Зонта у нее не было, и она, прикрывая голову сумочкой — ох уж эти женщины, лишь бы прическа не испортилась! — смело шагала по тут же образовывавшимся лужам на своих высоченных каблуках в сторону перехода. он догнал ее в два прыжка и пошел рядом с ней. Таким образом, его зонт спасал от дождя уже их обоих. Она засмеялась, поблагодарила его, и они пошли вместе. Она жила неподалеку. И ему, как истинному джентльмену, пришлось ее провожать. У подъезда она пригласила его зайти на чашечку кофе. Он не отказался и… остался там уже на все время своей командировки.
Елена, по-литовски Эляна, работала в одном из издательств художником-оформителем. В тот вечер она возвращалась со своей первой персональной выставки. Так что стихия в лице муз поэзии и искусства накрыла их с головой вместе с шотландским пледом на маленьком диванчике Эляны в тот прекрасный дождливый вечер!
А утром было знакомство с ее удивительной семьей. Ее родители-художники полжизни прожили в Сибири как раз недалеко от тех мест, куда он в свое время наезжал в литературные командировки. Так что общих тем оказалось много! Там они и университеты позаканчивали, там начали заниматься творчеством, а, когда появилась возможность вернуться в Литву, переехали и дочь с собой привезли.
Он тогда с удовольствием ходил по их квартире, напоминавшей скорее музей, чем обычное жилье обычной интеллигентной семьи в старой многоэтажке: картины были везде, висели в несколько рядов на стенах всех комнат и коридоров, в простенках и даже в темной прихожей! И Элянин отец говорил о живописи бесконечно…
А потом командировка подошла к концу, и нужно было уезжать. Эляна проводила его до вагона поезда, увозившего его, как тогда казалось, на пару недель в Ленинград, а на самом деле в другую чужую жизнь и уже навсегда.
В 8 утра раздался звонок в дверь.
— Эляна? — удивленно спросил он, открыв ее и увидев на пороге свою визави, которую он нещадно ругал во время консультации накануне, — ой, простите, — тут же извинился он, пропуская раннюю гостью в квартиру, подумав одновременно, что спросонья ему еще и не то могло показаться.
– Мою маму звали Эляна, — проговорила девушка, — она была художницей и жила в Вильнюсе.
-Так Вы из Вильнюса? — переспросил он, как-то замешкавшись в дверях с замком. — Проходите, пожалуйста!
Она прошла в комнату к его рабочему столу. Он проследовал вслед за ней.
-Садитесь! — вежливо предложил он.
-Спасибо, — ответила она и протянула ему лист бумаги.
Он взглянул и оторопел. На листе бумаги юной девушки, почти девочки, были совсем не детские стихи!
Я не буду петь о свободе, —
Свободны настолько, насколько хотим сами,
кровью и слезами она полита,
мы прошли и сибирские дали.
И о любви не буду петь я,
она в сердце, из глубин течет.
Цветами яблони, ветками ясеня
Тебя домой, на родину кличет.
Я буду петь о родном языке,
Том звонком слове, что мило.
Семь букв. В них помещаются все
Три миллиона — много иль мало.
Наша отчизна — Летува.
И от тебя зависит тоже,
Чтобы и дети через века говорили бы:
нет ее пригоже.

-Как, как Вы могли написать это?
Ведь Вы еще так молоды и ничего не знаeте об этом времени?
-Моя мама и мой дед мне много об этом рассказывали, — только и вымолвила она.
Тогда он встал из-за стола и прошел в другую комнату. Вернулся он с альбомом в руках.
На старом снимке на фоне башни Гедиминаса стояла молоденькая женщина в светлом плаще и в берете.
-Это моя мама! — воскликнула пришедшая.
-Не может быть! Таких совпадений не бывает! — вдруг торопливо заговорил он. — Садитесь, расскажите, пожалуйста, о себе.
Вечером он вдруг опомнился, что так за целый день ни разу не вышел из дому. Лекций у него сегодня не было. А нежданная утренняя гостья и все, что она ему рассказала, вдруг перевернули его в общем-то скучную размеренную жизнь с ног на голову. В его постсоветском далеко у него все эти годы была семья, была женщина, которая любила его и родила от него дочь, были ее родители, которые с первой встречи полюбили и приняли его. А он все это время мотался по свету, работал, любил Мадлен и изменял ей, пока, наконец, не остался совсем один, наедине со своими книгами и воспоминаниями. Лишь студенты вдохновляли его и не позволяли закиснуть окончательно. Но теперь у него была дочь! В этом не было никаких сомнений! Да еще и дочь-поэт! Что могло быть лучше этого?
Он стоял у окна и курил. Ему опять не спалось…
(В тексте стихи Янины Жемайчунене)

Комментарии закрыты.