Наталья Корнилова Лаяускене Дисциплина

Спрятавшись с головой под одеяло, освещая страницы блокнота недавно приобретенным в увольнении миниатюрным фонариком, он старатель¬но выводил торопливым мальчишеским почерком:
«Я туманом тебя окутаю,
Мы на облаке вдаль поплывем,
С самой нежной и с самой ласковой,
Как же нам хорошо вдвоем!»
Он перевернул страничку, спеша поймать ускользающую рифму за хвост:
«И любовь моя еще крепче, радость в каждом вздохе твоем…»
— Подъем! — рявкнул рядом с его двухъярусной кроватью голос командира!
Нежная Людочка с ее мифическими вздохами, которых никогда не было, они существовали только в его воображении после той «случки», которую организовало его училище с ее пединститутом в знаменитом кафе на Невском. Он только раз танцевал с ней, пытаясь что-то робко сказать во время танца, а потом их уже построили и увели в казармы.
Теперь он видел ее во сне и дорисовывал их роман в стихах под одеялом в своем крохотном блокноте, который помещался в кармане и не мог попасться дежурному во время шмона тумбочек с личными вещами.
Он, потомственный военный, у которого прадед, дед, отец, старший брат были военными, выбрал этот путь легко. Жизнь по приказу: сегодня здесь, а завтра там — была абсолютно нормальной для него, объехавшего за время учебы в школе почти весь бывший Союз. Дальний Восток, Сибирь, Предуралье, центральные регионы России, а также постоянно меняющиеся классы и классные коллективы с заботливыми Аннами Ивановнами и Клавдиями Пе¬тровнами оставили неизгладимый след в его столь короткой еще официаль¬ной биографии. Главное, что он вынес из всего этого, было то, что ты всегда и везде должен оставаться Человеком, что бы с тобой ни происходило.
Только вот, похоже, не все это понимали. Даже здесь, в, как ему до этого казалось, святая святых, кузнице офицерских кадров, был такой вот «воспитатель» старшина Хитров, который давил их, молодых, наивных, по-граждански неотесанных, морально и физически, то вытряхивая фотографии с девицами из тумбочек под общий гогот половодозревающих юнцов, то тихо, чтоб офицеры не видели, избивавший где-нибудь в углу туалетной комнаты кого-нибудь более робкого за очередное ослушание или недонос — доносы он особенно поощрял, считал, что это кует дисциплину в армии. А потом все понимающие, но молчащие однокурсники наблюдали то гигантский синяк под глазом, то расквашенный нос, то подбитую губу неудачно попавшего под раздачу товарища.
Не роптали, знали, что это бесполезно, дедовщина была, есть и будет, а иначе никакой диплом тебе не получить. Просто отворачивались в сторону, когда уже нельзя было спрятать собственные эмоции, чтобы изверг, так они называли Хитрова втихаря между собой, не доставал и не мордовал почем зря.
— Подъем! — рявкнул голос еще раз над Колькиным ухом, и одеяло было сорвано с него мощным рывком.
Он, уснувший только под утро, кубарем слетел вниз, а вместе с ним и фонарик, и блокнот, и карандаш.
Тощий, в смешных армейских атласных трусах и в белой майке, он молча наблюдал, как здоровенный Хитров сгреб его вещи огромной ладонью в охапку, перевернул пару страничек блокнота, злобно хмыкнул и тут же объявил построение.
Мальчишки стояли в трусах и в майках, не успев одеться после команды «Подъем!», а старшина, вызвав Кольку перед строем, читал, смакуя каждое слово:
— Было время, упоение в Есенине,
В каждой строчке пламенной стиха,
Находил я радость, облегчение,
Верил, и надеялся, и ждал…
Согнувшись, как будто его ударили в живот, Колька прыгнул на Хитрова и начал дубасить его точными боксерскими ударами. Для гиганта старшины это были блошиные укусы, но момент внезапности подействовал оглушающее. Через мгновение он уже лежал на полу, рядом валялись полуразорванные в драке странички блокнота и разбившийся во время падения с верхотуры фонарик, а Колька сидел на Хитрове верхом и метелил его что было сил.
Группа сначала напряглась, когда Хитров зачитывал, похохатывая, Колькину тоску вслух, а потом, когда Колька уже завалил скота на пол, набросилась на старшину и довершила дело.
Когда все опомнились и отпрянули в стороны, гигант Хитров лежал в луже крови, измочаленный, но живой.
Колька, вытирая разбитый нос, оглядел таких же помятых однокурсников: Человек всегда и везде должен оставаться Человеком, что бы с тобой ни происходило, а за право называться им нужно бороться, даже если бороться придется с системой.

(Книга ” День рождения”) Архив

Комментарии закрыты.