Олег Глушкин Керенский

Олег Глушкин

Сам убедил себя, что рожден для великих свершений. При­сяжный поверенный, вставший во главе бунтующей страны. Революция была его стихией. Он был вездесущ, носился по­всюду, произносил речи, не успевал ни поесть, ни выспаться, падал в обморок – и был счастлив. Женщины были влюблены в него. Его автомобиль закидывали букетами цветов. Эта всеоб­щая любовь возбуждала его, давала новые силы и рождала новые речи и немыслимые обещания. Произнеся их, он сам на­чинал верить своим утопиям. Он был слишком наивен и теат­рально-шумлив. Хотелось все переделать сразу, возможно, чув­ствовал – отпущено меньше года. Срочно ликвидирована цензура, дана свобода собраниям и союзам, упразднены дол­жности генерал-губернаторов, дана власть земскому самоуп-

равлению. Отменены ограничения по национальному и ре­лигиозному признакам. Отменена смертная казнь! Россия про­возглашена республикой. Он верил в бескровную революцию, он спас царя от расправы. В неизменном френче, в сапогах и галифе, с ежиком волос, он объезжал разваливающиеся фрон­ты, призывал защищать революцию с оружием в руках. Звал принять смерть ради будущей свободной страны. Его носили на руках, кидали не только цветы, но и георгиевские кресты. Женщины снимали с себя драгоценности и отдавали ему. Все на алтарь Победы! Это было его лето, лето семнадцатого. Он был влюблен в это лето, в революцию, в самого себя, в актрису Тиме, ради которой развелся с женой.

Он не мог догадаться, что шагает по России самый опасный и страшный год. Он перестал ощущать реалии жизни. Больше­виков считал жалкой кучкой авантюристов, немецкими шпио­нами. Заигрался с Корниловым и едва не стал его жертвой.

Лет­нее томление и слава растаяли под напором демонстраций, сменились осенними дождями и растущим хаосом. Хладнок­ровный фокусник, как называл его Горький.

 Ленин оказался хитрее и наглее. Он обещал все сразу: мир – народам, хлеб – голодным, землю – крестьянам. И главное, доступное каждому – грабь награбленное.

В октябре залп Авроры возвестил о погру­жении России в омут грабежей и насилия. Разгон Учредитель­ного собрания похоронил неокрепшую демократию.

Героем тол­пы стал матрос Железняк, заявивший: караул устал! По версии большевистского поэта, Керенский бежал, переодевшись в жен­ское платье. И ведь точно – переоделся, но только в матросский бушлат. И скрылся в уютном доме под Лугой. И все еще думая, что словом можно остановить безумие, писал, обращаясь к на­роду: «Опомнитесь! Разве вы не видите, что воспользовались простотой вашей и бесстыдно обманули вас? Шайка проходим­цев и предателей душит свободу, предает революцию, губит нашу родину. Опомнитесь все, у кого еще осталась совесть, кто еще остался человеком! Это говорю вам я – Керенский».

Статью его, опубликованную в газете «Дело народа» вряд ли прочли те, кто громил винные склады и жег помещичьи усадьбы. Ему впору было спасать самого себя. Английский тральщик увез его от причалов Мурманска к берегам туманно­го Альбиона. Ему предстояла долгая жизнь, наполненная вос­поминаниями о возвышении и падении и проклятиями исто­риков за проявленную слабость, которая привела к кровавой диктатуре. Какими только оскорбительными именами его не клеймили большевики – краснобай, балалайка, демагог, песчинка в круговороте великих событий, враг народа. А его главная вина была в том, что он проповедовал гуманизм и не умел расправ­ляться с политическими противниками, так, как это делали те, кто отобрал у него власть.

Архив

 

 

­