Олег Глушкин Тиха Вальпургиева ночь

Отрывок

 

Семен Гардин быстро дал себя уговорить. Стоило только благодарить судьбу за такой неожиданный подарок. Дело в том, что его товарищ по дальним морским рейсам, а ныне крупный банкир, владел, как сейчас выражаются, большой недвижимос­тью. И недвижимость эта была в самых разных местах от Бай­кала до Канар. А предложил этот владелец гостевой домик не в дальних краях, а тут, почти под боком, в Надровии. Домик этот он, по его словам, держал для самых важных гостей и для ино­странцев. Был конец апреля, еще не сезон, а потому все ком­наты там были свободны.

– Старик, – восторженно убеждал банкир – ты даже не пред­ставляешь, как там сейчас прельстительно, пустынно, дом сто­ит на горе, видно из окон море, а на этой горе костры скоро зажгут. Вальпуриева ночь грядет! Эх, если бы не мой прокля­тый бизнес, поехали бы вместе!

Да о таком даже и мечтать не приходилось! Гардин живо все представил: и этот домик, и ведьминский шабаш, и сразу сюже­ты в голове всякие завертелись, и почему-то строчка возникла: «Тиха вальпургиева ночь!»

 

…И вот пришел последний день апреля, и вечером Гардин уви­дел вспышки на вершине соседней горы. Сперва он подумал, что это огни маяков, но скоро понял, что гам разжигают кост­ры. Вальпургиева ночь приближается, понял он. Дул сильный ветер, он отворил окно и сразу почувствовал всю колкость и морозность этого ветра. Идти никуда не хотелось, и он сам себя стал корить: ты же хочешь стать писателем, значит, нельзя про­пускать такого события. Он нашел в кладовой теплую куртку своего размера и решительно вышел из дома. Идти пришлось почти полчаса. Это из окна казалось, что соседняя вершина со­всем рядом. И пока он шел, огонь костров взял свою силу, и они уже полыхали вовсю, отпугивали нечисть. Совсем это не наш, не русский обычай, а вот прижился, почему? –

Гардин пытался сообразить. Возможно, что-то подобное было в язычестве, воз­можно, еще во времена викингов отплясывали у костров. Огонь всегда был проявлением высших сил, был очистительной сти­хией, огонь сохранял жизнь, а мог и отнять. Очевидно, для ведьм огонь был притягательной силой, как и для мотыльков. И для людей. Разве он, Гардин, не идет сейчас на огонь. Такая ночь – просто находка для писателя. Утверждают, что в эту ночь от­крываются границы между мирами, между миром зла и миром добра. И ведьмы, и вся нечистая сила пытаются проникнуть в человеческий мир. Они летят со всех сторон на метлах, на коз­лах, они дико завывают в высоте. Гардин на мгновение остано­вился и посмотрел вверх на темнеющее небо, он долго всмат­ривался в причудливые облака, при определенной доле фантазии можно было увидеть там некие очертания диких всад­ников. Ветер быстро нес тучи, и возможно именно в этих тем­ных слоистых тучах и летели на шабаш все окрестные ведьмы.Вот и я, как ребенок, хочу поверить в чудеса, в мифические вы­думки, – подумал Гардин и засмеялся, ускоряя шаг.

Думала ли святая Вальпурга, что ее имя свяжут с нечистой силой? Гардин вспомнил, как на лекции по истории религий улыбчивая профессорша восхищенно рассказывала про жизнь Вальпурги – этой, как она утверждала, первой писательницы Англии. Дочь короля Ричарда, она на латыни описала кресто­вый поход в Палестину, куда король отправился с сыновьями. Покидая свою страну для дальнего и опасного паломничества, король определил ее в Уинборгский монастырь. Там Вальпурга провела двадцать шесть лет и сумела изучить несколько языков. Очевидно, была незаурядной личностью. Ведь послали девицу в Германию основывать там монастырь. И, проникшая в мир зла, благочестивая монахиня познала демонов.

Всю историю этой святой рассказывал Гардину, несколько по-другому, старый немецкий лоцман, обожавший русскую вод­ку. Выпив пару стопок, он обычно начинал восхвалять Вальпургу и обещал расправиться с любым, кто причисляет эту свя­тую к сонму нечистой силы. Вальпурга, утверждал он, была покровительницей моряков. Это лоцман не выдумал. Потом Гардину довелось читать о ее плавании от берегов Британии к Германии. И то, как поднялся страшный шторм, и как Вальпур­га встала на палубе на колени и непрестанно молилась, и шторм стих. Старый лоцман показывал и изображение этой святой. Вот тут-то и подступали сомнения – вроде бы и все правильно, корона у ног говорила о королевском происхождении, посох в руках – так положено, ведь она основательница монастыря. Но вот весь фон оставляет место для сомнений, старые липы и горы. Липы – обиталище богини плодородия Фригги, а вот горы – место, где собирается нечисть. И еще, почему в одной руке – посох, в другой – зеркальце, вещица не для святой? С зеркаль­цем изображают весну, и день у Вальпурги свой в святцах – пер­вое мая.

Все в мире двойственно, мощи ее оказались целебными, а имя пригодилось нечистой силе. Бог и дьявол не поделили женщину, возможно, она сейчас летит вместе с ведьмами, ведь так веселее, нежели пребывать в мрачном монастырском склепе и терпеть сотни тысяч поцелуев слюнявых старческих губ.

Гардин ускорил шаг, он уже был у склона холма, вблизи г ора перестала быть горой, просто пологий холм, в небо летели бе­лые хлопья. Искры гаснут, возникают вновь и гаснут. Вот уже лицо чувствует тепло костра. А где же ведьмы? Почему никто не пляшет, не ведет хороводы. Наверное, испугались. Теперь весна надежно защищена. А вот и ангелы. Навстречу ему уже бежали два сопливых мальчика и что-то выкрикивали на анг­лийском. На лицах их сияли радушные улыбки. Две старухи под­нялись с земли, выросли на его пути и тоже улыбались, щеря беззубые рты. Как умеют у нас радоваться любому новому че­ловеку! – подумал Гардин. И тоже улыбнулся и сказал, почти выкрикнул: «Приветствую вас дорогие мои! С праздником!» И сразу улыбка исчезла с детских личиков, и старухи нервно пере­дернулись и сомкнули свои рты. Явно его не ждали. Он присел у костра, здесь у самого огня было тепло, даже жаром обдавало. Полыхающий огонь сделал совсем черным небо. Не увидишь, если кто и пролетит в вышине…

…Костры стали затухать, никто уже не подкидывал в огонь новых веток, поняли – никого в этот раз не дождаться.

…Теперь, когда костер потух, опять стало видно небо, белые ночи здесь не были такие, как в Питере, но все же в мае можно было ходить без фонарика. Темные тучи не предвещали хоро­шей погоды, да и не нужна она была Гардину – излишний со­блазн. Тучи были самых причудливых очертаний, и, если хоро­шенько приглядеться, можно было увидеть и ведьм, мчавшихся на черных козлах, и самого сатану, размахивающего черепом. И тут случились у него слуховые галлюцинации. Услышал он со­всем рядом девичий визг, крики на непонятном языке. Он вско­чил и увидел, что тот костер, что был вдали от него, вдруг вспых­нул ярко на мгновение и погас. И в темноте опять послышался крик, восторженный, детский, теперь уже на русском: «Сожгли черного козла!» А потом завизжали, заохали, будто зашлись кри­ками сладострастными в непрерывном оргазме. Так можно и с ума сойти, – понял Гардин, рывком поднялся с земли и почти бегом ринулся с холма вниз через заросли, не тратя время на поиски тропинки.

В доме, чтобы успокоиться, он встал под душ, струя обновляла, словно смывала всю нечисть, и весь дым кос­тра в ней растворялся. …Он заснул в счастливом ожидании следующего дня, в кото­ром, как он был уверен, к нему придет немыслима вдохнове­ние, и он найдет те единственные слова, необходимые для зак­репления в тексте всех оггенков этого состояния.

Проснулся он от пронзительного прерывистого воя. Поду­малось сначала, что он в каюте на корабле и это пожарная тре­вога. Бывает так в море: скучно старпому на вахте, ночь, и сдуру объявляет тот тревогу. Пусть и другие не спят, пусть соскочат с коек, пусть чертыхаются в темноте. Или еще и по-другому. Со­берутся в одном кубрике травить байки, все курят, дымят, как паровозы, датчик не выдерживает – и опять суматоха. Все куда- то бегут. А надо просто иметь выдержку, сохранять спокойствие.

Гардин протер глаза. Прижал ладони к ушам и отнял. Сирена не исчезла. Он включил свет. Какой к черту корабль! Большая, уютная комната. И этот не стихающий вой.

Как и спал, в трусах и майке, он выскочил в коридор. Так и есть, пожарная сигнали­зация сработала, на потолке мелькал красный огонек. Не было запаха дыма, он потрогал стенки – холодные. Пошел на кухню, прихватил со стола фонарик и спустился по лестнице-трапу вниз к пульту. И увидел совсем странную картину. Возле пульта суе­тились три полуодетые молодые женщины, трогали тумблеры и что-то кричали на непонятном мяукающем языке. Женщины были полуодеты. Мелькали перед глазами их смуглые руки и голые плечи. И когда он подошел ближе, то увидел, что лица их испещрены полосами. Черными, нанесенными краской. Таки­ми же полосами вымазывают себе лица десантники перед ата­кой. И волосы растрепаны. Он понял – ведьмы… Впервые в жизни он перекрестился и стал крестить суетящиеся у пульта фигуры. Одна из женщин, заметив его испуг, захохотала. Две другие стали показывать на пульт, жестами прося выключить сирену. Он протянул руку к красной кнопке, нажал – и сразу вой оборвался. И ведьмы стихли. И потух свет. Полная темнота и тишина, от которой все онемели. Гардин включил фонарик, уз­кий луч света метнулся к пульту, где только что стояли женщи­ны. Никого не было. Он пригнулся к пульту и теперь отыскал тумблер, включающий освещение. Яркий свет еще более под­черкнул пустынность подвала.

У себя в комнате он долго сидел за столом, пытаясь осмыс­лить произошедшее. Никакими разумными предположениями нельзя было объяснить случившееся. Если бы он, Гардин, был мистиком или верующим, тогда все просто – костры не отпуг­нули нечистую силу, три ведьмы отстали от своих, от тех, что после вакханалий и соитий умчались на своих козлах, и вот ре­шили наверстать свое и выбрали для своих оргий дом Крыжа. Чтобы отвратить от себя нечистую силу, надо истово молиться. Нет, этот вариант не для него. Следует искать реальное объяс­нение событий. Возможно, это деревенские девки залезли в дом, решили подшутить – включили сигнализацию, а теперь их и след простыл. Нет, это тоже не разгадка, уж слишком элегант­ное белье было на этих фуриях и говорили они не по-русски.

Ну и обстоятельства! Вот тебе и свобода творчества! Нет, никогда не обрести этой свободы, – понимал Гардин. И еще. Надо дождаться утра и тогда обойти весь дом, стать на время Шерлоком Холмсом или, на худой конец, лейтенантом Колом­бо и все выяснить. И тогда может из всего этого получиться хороший рассказ. А если это и взаправду ведьмы – тоже класс­но. И нечего себя дурить вымыслами, все устаканится само собой…

Архив

………………..

 

Вальпу́ргиева ночь (нем. Walpurgisnachtфин. Vappu, также нем. Hexenbrennenчеш. Pálení čarodějnicн.-луж. Chódotypalenje — Ведьмин костёр, фр. Nuit des Sorcières — Ночь ведьм; рус. Еремей Запрягальник) — ночь с 30 апреля на 1 мая. Во многих странах Западной Европы в эту ночь отмечается праздник весны, восходящий к дохристианским традициям. В кельтских странах примерно в это же время отмечался Белтейн, а в некоторых германских землях, у англичан, чехов, словаков и литовцев на 1 мая принято водить хоровод вокруг Майского дерева. У лужичан с Вальпургиевой ночи до Вознесенья стояли майские деревья.

Название происходит от имени христианской святой Вальбурги, чей день отмечается 1 мая.

…………….

Надровия (или Надрувия) (прусск. Nadrawa, Nadrāuwa, нем. Nadrauenлит. Nadruvaпольск. Nadrowia) — историческая область Европы. Ныне практически полностью расположена на территории России, лишь небольшая южная часть принадлежит Польше.

В настоящее время бо́льшая часть Надровии входит в состав Калининградской области (ГусевскийОзёрскийЧерняховский городские округа, а также части ПравдинскогоГвардейскогоПолесскогоНестеровскогоСлавскогоНеманского и Краснознаменского).

Надровия занимает бассейн реки Преголя: на западе от притока Преголи Нехны/рукава Преголи Деймы (отделяющего Надровию от Самбии), до водораздела Преголи с рекой Бебжа и верхним течением Шешупы, которые отделяют её от других исторических областей Европы.

 

 

 

 

 

 

Комментарии закрыты.