Перевод с литовского Clandestinus (Сергея Исаева)
Мгновение
Воспоминания – этo текущая в широтах времени между пологих будничных берегов река, которая на пьянящих извилинах жизни подтачивает дно памяти – тяжело пытаюсь связывать мысли, не претендуя на профессиональное авторство.
Искать знамения и следы твоего бытия я спохватился до вольно поздно, поскольку шестнадцать лет – даже весьма серой, паутиной опутанной жизни – довольно немалый срок, а что говорить о ныне пролетающих темпах?
В домах, где уже несколько лет господствуют другие запахи, звучат другие голоса, даже по-другому расположены привычные вещи, можешь поймать мгновение, когда остаёшься один. Тихим и неживым глазом из угла грустно глазеет телевизор; словно испорченный, перестает гудеть неустающий холодильник; недавно оказавшаяся здесь комнатная бегония (не фикус детства, листья которого меня заставляли поли ровать машинным маслом) увядает и перестаёт расти. Даже мыши, день и ночь снующие по кухне, перестали показывать свои усатые мордочки из-под шкафа. Замирают и перестают гнать время вперёд настенные часы. В святой тишине можно услышать множество ежедневных звуков, заглушаемых отзвуками прошлого – надеюсь почувствовать дом, боясь не упустить редкий момент.
Раньше, когда дом стоял пустым, он охотно со мной разговаривал, на своём языке, конечно, который, полагаю, был мне понятен – а может, я только прикидываюсь, поскольку тогда особенной необходимости вслушиваться в дом не ощущалось А дом был полон звуков: разными интонациями и голосами звенел пол – не одна плохо пригнанная или треснувшая доска, а все до единой, – когда на него наступишь. Тогда меня не занимало, о чём они потрескивали, так как я совершенно серьезно думал, что язык досок напрямую зависит от температуры или перепадов атмосферного давления, а может, и от количества влажности в воздухе. Не могу отказаться от этой реалистической мысли – закрывающей все окна метафизике – и теперь.
Почему потолок, по которому никто не ходит, гулко поскрипывал или
продолжительно стонал – ответа я не искал, мню это было будничным, само по себе ясным делом. Немного спустя мне довелось испытать, что дом, наполненный ежедневными звуками, теряет самость.
Зато теперь, выпучив глаза, поставив уши торчком, собрав в кулак все биополе, надеюсь не физическими или метафизическими законами без особого труда объяснить звуки дома, все эти вздохи, причитания и скрипы. Расшифровывая их, мне пришлось бы потратить много времени, а ещё не известно, поит бы мне, так как язык дома – словно китайское письмо, где тот же самый иероглиф имеет несколько значений. Нет,
сегодня я надеюсь услышать нечто другое, полагая, что дом полностью измененным порядком вещей новых обитателей будто губка, а, говоря по-научному – звуковая пленка или какой другой для тех же целей приспособленный материал, впитавший в себя за долгие годы внутри его звучащие шумы…
…..
Трясясь от напряжения, ловя ухом пощелкивание швейной машины, которое в детстве напоминало тарахтенье пулемета. Пока что напрасные усилия. Было бы легче, если бы старая SINGER стояла бы на своем месте – в кухне под окном, несколько наискосок, чтобы свет – как учат проповедники здорового образа жизни – падал бы слева. Кто знает, а знала ли машина об этом правиле, усмехаешься. Там, где в стену упираютея углы швейной машины, можно почувствовать небольшую выдолбленную ямку в шпаклевке. SINGER стояла на ажурных твердых ножках, а подставка ее была стерта до матового сияния. Она пахла машинным маслом и еще чем-то – может, тканыо? В ее бездонном ящичке можно было обнаружить и неожиданные вещи. После того, как мне зажало пальцы меж куском нерассыпающегося, мылом протертого (хоть убей, не помню, зачем ) мела и деталью швейной машины, похожей на курок алебарды – свое получил с лишком, избегая в дальнейшем лазить в бездонный ящичек.
Машина была несговорчивой, словно старая дева и не спрашивала меня ни о чeм, когда я пытался подогнать узкиe штаны под пошив модных клeш. Всe спутал, порвал нитку сломал иглу и, не в состоянии спрятать концы в воду, так всe и оставил.
Теперь я не слышу SINGER – старой молчальницы; этот звук исчез, когда из дома была убрана сама швейная машина. Не слышу и сухого, разрывающего грудь кашля – его была полна изба, все комнаты – а в особенности спальня, так как приступы чаще всего наступали ночью, во время спокойного сна и каких-нибудь приятных сновидений, хотя и не помню ни одного из ее снов. Может, не рассказывала? Прильну, к задней стене дома без окон. Она покрашена свежей серой эмульсионной краской, которая впитывает звуки, пыль – сама долго отвратительно пахнет. Стена немая и холодная, будто лоб покойника – ни звука, только глухим эхом доносится рокот проехавшего мимо по улице трактора.
Кто же стер запись со звуковой дорожки дома?
Мгновение спокойствия в этом своем-чужом доме не будет бесконечным; надо спешить – но чьей волей ускорены медленно текущие мимо воспоминания, которые приходят и уходят только по им одним ведомым законам, совершенно не обращая внимания на горячие молитвы склонившегося nepeд алтарём времени?
Вдруг засияла надежда: в полной тишине – даже птицы на улице не щебечут – что-то слышу. Еще не разбираю слов; еще не знаю – или это изнутри слуховых центров идущие звуки или это звуковая дорожка дома и его вещей. Немного спустя начинаю по порядку разбирать слова, которые сами по себе складываются в предложения:
Делайте с воротничком, тетя, потому что у меня некрасивая шея, как у старухи; а на спине пусть будет вырез, но только не очень глубокий – парни лягушек накидают.
После – пауза: к комбинезону пришей карманы; не знаю, куда положила метр и карандаш…
Ты надолго там застряла? Только начерти, сама вырежу. Шесть рубашек, дядя, сшей. Сзади – капюшон.
Где твой голос? Кричу беззвучно, окаменевший и застывший, так как каждый неосторожный звук может стереть звуковую дорожку памяти. Неужели ты, сидя возле клиентов и только в тишине соглашаясь с их запросами, не могла сама что-то
предложить? Ведь говорила, советовала, не молчала, как рыба?
Почему же не слышу твоего голоса?
Тогда я поставил на карту все, словно игрок, не теряющий надежды отыграть своё добро – и из застрявших в памяти обрывков, осколков, деталей и образов слепил твой портрет.
Ты пошла сквозь слегка приоткрытые двери, как всегда съежившись, но сценически – как балерина – передвигая ноги.
Кто знает, подумалось, какого размера ботинки ты напялила?
Привычный жест: правой рукой, большой палец которой вывернут ревматизмом, ты поправляешь съезжающий на затылок платок в голубой горошек на белом фоне. Вот это да, удивляюсь – за столько лет он ничуть не выцвел!
Протягиваю руку в твою сторону; мнусь, еще не зная, о чем спросить, – а ты проходишь, как мимо мешка с камнями и, удалившись в спальню, садишься на кровать. Руки твои скрещиваются на коленях. Оттуда, много лет тому назад, я увидел нм мир.
Взлетаю следом – и чуть не растягиваюсь на полу, задев ногой за порог. Замираю, как в детстве, когда возвращался с улицы с особенной новостью или просьбой и находил тебя, беззвучно шевелящей губами и перекидывающей четки между пальцев. Останавливался, разинув рот, стараясь проглотить текущие слова. Тогда мне казалось, что молитвы – чаще всего это были послеобеденные или по случаю – продолжаются вечность. Ясно: в детстве – или в старости – нам постоянно не хватает времени. Хотя ожидание продолжается и теперь. Крепко сомкнутые тонкие губы, обрамленные глубокими продольными морщинами, замерли вместе со словами молитвы: о, Иисусе, прими меня в Свое Сердце, ведь Оно есть место моего успокоения. В Нем хочу пребывать всю свою жизнъ, и в Нем хочу умереть. Пусть и во сне мое сердце не устает говорить Тебе, что я – дитя Твое. О, Сердце Иисусово, благослови ту искорку блага, что я могла сегодня сделать и уничтожь все зло, чтобы служа Тебе верой и правдой на земле, могла бы вечно любить Тебя на Небесах. Аминь.
Она молча сидит, словно изваяние из камня или будто на фотографии; кажется, что похожий снимок у меня есть, только на нем еще кто-то рядом. Чтоб теперь – как в детстве – она сказала: причеши мне волосы. Я взял бы широкий гребень из зеленой пластмассы, с одной стороны с частыми, а с другой – с редкими зубьями. Ее волосы, тогда еще заплетенные в косу, которую позже она состригла и заперла в комоде, были предметом украшения и зависти для других женщин. Расчесываю волосы частыми зубьями расчески – они распрямляются, тогда приходит очередь редких. И если она видела, что я выдираю ненароком волосы, говорила: видимо, им конец. Безнадежно, но и беззлобно, без возмущения или обиды.
Одним словом: видимо им конец.
Теперь она уже не просит расчесывать волосы, да и сама расческа
из зеленой пластмассы давным-давно пропала – или обратилась в дым,
когда я конструировал ракету, которая так и не оторвалась от земли ни на сантиметр.
И хоть крепко сжатые губы не двигаются, могу поклясться, что слышу будто тихую молитву, будто вздох, будто причитание, застрявшее на губах, просачивающееся сквозь зубы, сказанное только для себя: крест ты, крест зеленого дерева.
Крест – когда даже с нацепленными на нос очками не попадала ниткой в игольное ушко…
Крест – когда с горы пьяным прируливал старший…
Крест – когда сухой кашель острыми когтями разрывал грудь, и нет от него отдохновения, нет и свободного вдоха…
Крест ты, крест зеленого дерева, когда чувствовала себя никчемной и никому не нужной…
Выслушал эту молитву, не внесенную ни в один молитвенник, эти причитания, вздохи, рвущиеся из крепко сжатых губ – или это навеки записанная звуковая дорожка среды домашних вещей, а может, только остаток на вымытом дне реки моих воспоминаний, и подумалось: наверно, то, что я смог услышать – услышал. Снаружи все стало на свои места: пели птицы, ежедневные звуки заполнили улицу, хлопали двери домов, а внутри – настенные часы, вспомнив о своих обязанностях, начали потихоньку вращать стрелками в надежде догнать упущенное время; торжественно задребезжал холодильник, замораживая сложенные внутри продукты; а комнатные бегонии, переглянувшись пушистыми листьями, принялись расти дальше. По избе ходили люди; слышались громкие разговоры и топот шагов, хоть доски пола молчали, как и она сама.
Тогда я понял, что благословенное и редчайшее мгновение, когда ты остаешься один и можешь погрузиться в медленные широты времени между пологих будничных берегов текущей реки воспоминаний, закончилось.
