Олег Глушкин «Гумилёвская осень» О Николае Гумилёве

В дни и месяцы Первой мировой войны 1914 года судьба забросила Николая Гумилёва на гра-ницу Восточной Пруссии в район городов Ширвиндт и Шилленин (Кутузово, Победино Крас- нознаменского района). Лейб-гвардии уланский полк, в котором служил вольноопределяющимся Николай Гумилёв, прибыл в Россеняй на территории Литвы. Оттуда через Ширвиндт эскадрон Её Величества прибыл маршем в Шилленин. 26 октября 1914 года Николай Гумилёв был здесь примерно полдня, но этого времени ему хватило для того, чтобы написать эти строки:
«Как собака на цепи тяжёлой,
Тявкает за лесом пулемёт.
И жужжат шрапнели, словно пчёлы, Собирая ярко-красный мёд».
Основы военной лирики закладывались именно в этом посёлке. Гумилёв был награждён двумя солдатскими Георгиевскими крестами. Один Георгий он получил в конце 1914 года, в том числе и за бои на этой земле.

Памятник поэту

Памятник представляет собой огромный валун серого цвета, на котором укреплена Памятная
доска с текстом следующего содержания: «Осенью 1914 года в боях за Шилленин (ныне посёлок Победино) участвовал великий русский поэт, кавалерист Николай Гумилёв». Авторы Памятной доски калининградские художники-скульпторы Людмила Богатова и Олег Сальников.

 ГУМИЛЁВСКОЕ МОРЕ Олег Глушкин

Губительным стал для российской поэзии август 1921 года. Скончались Александр Блок, из¬мученный болезнью и предчувствием надвигающихся на Россию бед, погиб в расстрельной яме Николай Гумилёв. Наступало время репрессий.
Блок тяжело болел. Его родовое поместье сожгли и должны были уплотнить, вселив вос-петых им революционных матросов. Перед смертью он умолял жену сжечь все экземпляры поэмы «Двенадцать», он понял трагическую свою ошибку.
У Гумилёва не было иллюзий. Охотник и воин, он знал цену крови. В день, когда гроб с телом Блока несли на руках через весь город к Смоленскому кладбищу, он – его прямой поэтический наследник, брошенный в тюрьму, не мог занять трон русской поэзии и не искал спасения. Непоколебимый рыцарь не мог и не хотел отречься от тех, кто был обречён. Петроградская интеллигенция подлежала уничтожению. Заговор Таганцева был одним из первых надуманных. Слишком поздно опомнился Кронштадт – родина поэта. Имперский флот расчехлил орудия. Коварный лёд залива ещё не растаял, и по нему, шагая по трупам, ринулись к непокорным фортам палачи. Напуганные Кронштадтским мятежом большевики начали свои бесконечные чистки.

Поэзия стала лишней. Птицы, заключённые в клетку, задыхались и не могли петь. Гумилёва часто сравнивали с птицей. Он и был похож на гордую птицу. Был сбит влёт. Его хотели унизить, растоптать, заставить почувствовать лип-кий страх последнего часа. Напугать его было невозможно. Георгиевский кавалер, храбрый кавалерист, он давно предсказал себе смерть от пули. Поэт улыбался и спокойно докурил папиросу. Рассветное утро августа пахнуло смертью. Приговорённых заставили рыть яму, приказали раздеться. Профессора, матросы, последние из тех тысяч мятежных кронштадтцев, и гордый аристократ русской поэзии приняли разом мученическую смерть.
Со смертью Блока закончилась классическая поэзия, после гибели Гумилёва началось глум¬ление над поэзией. Гумилёв стал первым в ряду поэтов, обречённых на смерть.
Гумилёв был гордым, свободолюбивым человеком, который не мог смириться с разорением России, и потому был обречён. Его путешествия в Африку, участие в войне, его бесстрашие рождены желанием вырваться из обыденности и мира лжи. У Блока не было возможностей для путешествий, все свои сомнения, любовь и метания он вложил в поэзию.
Поэзию Блока и Гумилёва объединяла любовь к свободе. Чувство свободы им давало море. Оба поэта посвятили любимой стихии прекрасные строки. У Блока это были романтические, напевные стихи, плач по уходящим и гибнущим. У Гумилёва – восторг перед угрозой бурь и воспевание смельчаков. Два стихотворения являют нам вершины этих поэтических волн. «Девочка пела в церковном хоре…» Блока и «Капитаны» Гумилёва.
Гумилёвские капитаны «не трепещут», «не сворачивают паруса», они всегда готовы, как и сам поэт, отправиться в далекие путешествия и ринуться в бой. Точёные стихи, вершина акмеизма, пробуждают необоримое чувство свободы. Эти стихи – настоящий гимн покорителям моря, капитанам:
На полярных морях и на южных,
По изгибам зелёных зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, –
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт.
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвёт пистолет
Так, что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернёт паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд,
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат.
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвёздной
Охранительный свет маяков?

Там, где у Гумилёва – победители, у Блока – сострадание, пронзительное пение девушки в церковном хоре и судьба обречённых:
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный тайнам плакал ребёнок
О том, что никто не придёт назад.

Гумилёв был связан с морем с самого первого дня жизни, он родился в семье флотского врача в Кронштадте, адмирал Львов был родным его дядей. Одно время будущий поэт учился в Морском кадетском корпусе. Но поэзия влекла его более всего. И море постоянно вырывалось в его стихи. Он сделал великолепный перевод поэмы Кольдриджа «Песня о старом моряке». В своих оригинальных стихах Гумилёв дал целый ряд запоминающихся морских пейзажей. В «Пятистопных ямбах» он написал:
Я помню ночь, как чёрную наяду,
В морях под знаком Южного Креста.
Я плыл на юг; могучих волн громаду
Взрывали мощно лопасти винта,
И встречные суда, очей отраду,
Брала почти мгновенно темнота.
Было много встреч с морем и с моряками – это была его стихия. По поручению Максима Горького Гумилёв читал лекции в литературной студии Балтийского флота. Эта студия дала начало литобъединению флота, которое впоследствии получило имя поэта Алексея Лебедева, погибшего в сорок первом году. Так история продолжила связь поэта, проявившего героизм в Первой мировой войне, с героями Второй мировой. Революцию Гумилёв открыто не принял, демонстративно подчёркивал свой монархизм. Выступая на вечере поэзии у революционных балтфлотцев, он особенно громко и отчётливо проскандировал строки своего африканского стихотворения: «Я бельгийский ему подарил пистолет и портрет моего государя». По залу про-катился ропот, несколько матросов вскочили, Гумилёв продолжил спокойно и громко читать свои стихи. Когда закончил, раздались аплодисменты.
В июне 1921 года, в свой смертный год, Гумилёв совершил последнее путешествие к морю. Осип Мандельштам познакомил Гумилёва с Владимиром Павловым – молодым энергичным человеком, поэтом, служившим в штабе «красного адмирала» Александра Неметца. Пав¬лов был покровителем многих поэтов, славился тем, что доставал для них спирт. Он уговорил Гумилёва совершить поездку к Чёрному морю. Путешествие они начали в вагоне самого командующего. В Севастополе произошла памятная встреча с Сергеем Адамовичем Колбасьевым, будущим блестящим писателем-маринистом, а в тот период морским офицером. Гумилёв и Колбасьев быстро нашли общий язык: оба были влюблены в море, оба успели повоевать. Гумилёв в Первую мировую войну воевал в Восточной Пруссии. В тех местах, где мы сегодня живём и сохраняем память о его подвигах. Колбасьев окончил Морской кадетский корпус, за¬тем служил в Астрахано-Каспийской флотилии, командовал дивизионом канонерских лодок Азовской военной флотилии. Колбасьев пережил Гумилёва на 16 лет, успел побывать в Афганистане, был оттуда изгнан. Пользовался покровительством Ларисы Рейснер, но попал в опалу. В письме Рейснер известный большевистский деятель, муж Рейснер, Фёдор Раскольников дал Колбасьеву убийственные характеристики, написав, что «гнилой дух гумилёвщины, который Колбасьев носит с собой, заражает воздух», что Сергей Адамович – «тип, каких мало, он обладает всеми отвратительнейшими чертами де-кассированного интеллигента…» и так далее. Такова была оценка одного из лучших прозаиков того времени. Расстрелян был Колбасьев в 1937 году. В наше время в составе Балтийского флота базовый тральщик «Сергей Колбасьев» продолжает славу писателя, став лучшим кораблём по противоминной подготовке.
Не ведая о трагической судьбе, Гумилёв и Колбасьев весело проводили время в Севасто-поле. В стихотворении «Мои читатели», вошед-шем в сборник Гумилёва «Огненный столп», есть строки о встрече с Колбасьевым:
Лейтенант, водивший канонерки Под огнём неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем Читал мне на память мои стихи.
В Севастополе Гумилёву неожиданно повезло. У него была с собой рукопись поэтической книги, которую он назвал «Шатёр». При содействии Павлова и Колбасьева и по распоряжению командующего флотом книга была напечатана в военно-морской типографии «Красный черноморец» за несколько дней, на обложку пошла оберточная синяя бумага.
Колбасьев предложил Гумилёву пройти на катере в Феодосию. Поездка заняла два дня; тогда Гумилёв и встретился с Максом Волошиным. До этого у них произошла ссора, закончившаяся дуэлью. Наконец-то они помирились.
Возвращался Гумилёв в Петроград не с пустыми руками – Павлов добился выделения про-дуктов для голодающих писателей Петрограда. Вёз он и небольшой тираж книги «Шатёр», со-ставленной из стихов о своих путешествиях. С ним, кроме Павлова, поехал и Колбасьев. Анна Ахматова вспоминает ещё одного попутчика – инженера Макридина, которого в Севастополе Гумилёв спас во время перестрелки. При этом вся эта компания опоздала на поезд, и начальник вокзала устроил их в другой эшелон. Насыщенными были последние месяцы жизни Гумилёва, оборванной почти сразу после приезда.
По словам Г. Иванова, Гумилёв вернулся в Петербург «загорелый, отдохнувший, полный планов и надежд». Он понимал свою роль в поэзии. У него было много учеников. Он был полон жизни и новых планов. Готовил новую книгу, назвав её «Посередине странствия земного». Оказалось, не посередине, а в конце. Ещё один неполный месяц ему предстояло провести в камере на Шпалерной в ожидании расстрела.

Источник – калининградский журнал “Балтика” (2021)

Комментарии закрыты.