Феномен эмиграции в русской культуре XX–XXI вв. Русское зарубежье и славянский мир

…напрашиваются закономерные вопросы: если напряжение между «метрополией» и «периферией» исчезло, то можем ли мы сегодня говорить о существовании эмигрантской литературы как особого типа и специфическом статусе писателя-эмигранта? Что именно стали подразумевать, говоря о русской литературной эмиграции после Перестройки? В настоящее время нельзя однозначно ответить на эти вопросы.
Писатели-эмигранты третьей (с 1970 по 1991 годы) и четвертой (с 1991 года) волны, литературные критики, историки литературы высказывают кардинально противоположные точки зрения. Приведем их суждения.
Точка зрения писателя-эмигранта третьей волны З. Зиника.
«Вроде бы русской литературы в эмиграции больше не существует. Потому что кончилась
эмиграция. Так, во всяком случае, следует из программы научной конференции
в Майнце. Ее организаторы обозначили границы эмигрантской литературы на-
чалом советской власти — датой Октябрьской революции — и ее концом — в
начале Перестройки. Феномен эмигрантской литературы, таким образом, это
двойник, рефлексия на политическую ситуацию в России, это незаконное дитя
русской революции, искаженное отражение России извне — в тусклом „же-
лезном занавесе“ советской власти […].
Если воспринимать эмиграцию лишь в этом политическом плане — то да, ее роль была фиктивной […] эмиграция (если довести формулировку эмиграции как отчужденности, остраненности, до своего логического конца) — это переселение в мир иной […].
Вопрос о существовании литературы в эмиграции сводится, таким образом, к вопросу: существует ли жизнь после смерти? […]
Эмиграция — это своего рода симуляция подобного состояния. Эмиграция при советской власти и была симуляцией смерти. Миссия эмиграции — в доказательстве того, что тот свет — существует.
Оказавшись за чертой, за границей, ты сам становишься фикцией для тех,
кто остался. Ты их жизнь знаешь и понимаешь. О твоей жизни они могут лишь
фантазировать, придумывать твое заграничное (запредельное) существование
как им заблагорассудится. Ты-то знаешь, что ты — не фикция […]. Пока ты не
появишься перед ними сам — во плоти. Но и тут своя „призрачная“ проблема.
Ты уже умер для тех, кто остался.
Визит в Россию без границ, спустя четверть века, — это посмертное явление призрака: ты видишь, что произошло в твоем доме, пока ты был мертв.
Они видят не тебя (обновленного и изменившегося в опыте эмиграции),
а того, каким они тебя помнят в прошлом. Они тебя узнают, но не совсем.
В этом визите есть нечто ненатуральное, незаконное: ты видишь
то, чего тебе не полагалось знать, все то, что произошло в этом земном (рос-
сийском) мире после твоей смерти. Готический „железный занавес“ рухнул, нет
больше ни самиздата, ни тамиздата, но проблема неузнаваемости, вечной ино-
странщины остались. Это и есть один из главных мотивов той литературы, ко-
торую я хотел бы назвать эмигрантской […] без нового прошлого невозможно
начать другую жизнь. Однако прошлое раздвоилось. „Железного занавеса“ дав-
но нет, но не стоит пренебрегать этим опытом эмигрантской раздвоенности в
литературном плане. Русская литература в эмиграции была отделена от осталь-
ного мира и от дореволюционного прошлого России в той же степени, что и со-
ветская литература в метрополии.
С открывшимися российскими границами
заново слышен и классический мотив российского изгнанничества — в духе
Лермонтова: ощущение бездомности у себя на родине и собственной чуждости
за границей. Ты — в родном доме, где тебе больше нет места. Парадоксально:
именно об этом в открытую говорили такие писатели Америки, как Джеймс
Болдуин (особенно в романе о Нью-Йорке „Другая страна“), эмигрант из
Гарлема, переселившийся в Париж.
Вот и мы — мы и есть «темнокожие » русской литературы. Или нет, в отличие от белоэмигрантов, мы — эмигранты красные, краснокожие, потерявшие советскую „красную“ родину, исчезнувшую с лица земли, как в свое время дореволюционная Россия для белоэмигрантов.
Собственно, с развалом Советского Союза наше прошлое потеряло географические очертания.
Мы потеряли прежнее прошлое. Мы отказываемся от прошлого, данного
нам географией нашего рождения, чтобы обрести его заново за границей,
как это сделал Гоголь через Чичикова. Но для этого не обязательно эмигриро-
вать буквально. Мой отец (он скончался два года назад) тоже оказался без ро-
дины. Я потерял родину, когда уехал из советской России в семидесятых годах.
Я покидал свою страну. Своя страна покинула отца в девяностые годы с раз-
валом Советского Союза. Страна ушла у него из-под ног. Умирая, практиче-
ски без сознания, он повторял одну фразу: „Я здесь… а может быть, не совсем
здесь“.
Не в этом ли истинная суть эмигрантской литературы: вне зависимости
от политической географии сюжета говорить от имени тех, кто затерялся меж
двух миров?
И в этом смысле русская литература в эмиграции только начина-
ется» (Зиник 2011a: 249–256). «И все же я бы не стал называть эмигрантским
автором, скажем, Сомерсета Моэм или Грэма Грина, описывающих нравы бри-
танских экспатриантов в Малайзии или Африке. Николай Гоголь, полжизни
проживший за границей, написавший „Мертвые души“ в Риме, понимал, кто
он и откуда. Писатели-путешественники тоже знают свое место в литературе
своей страны. Родившаяся в Канаде Мейвис Галант, постоянный автор „Нью-
Йоркера“, проживавшая во Франции пять десятков лет, говорила мне, что не
стала переходить на французский в своей прозе, потому что не хотела превра-
щаться в эмигрантского писателя. Иными словами, ей не хотелось вести двой-
ственное существование — в двух языках. Эмигрантское мировоззрение воз-
никает, когда автор начинает чувствовать себя перемещенным лицом.
Можно ли считать эмигрантскую литературу явлением отжившим, пережившим себя в век глобальных связей?
По-моему, нет. Я считаю, что концепция эмиграции
по-прежнему важна для понимания определенного типа литературы. Если ав-
тор, живущий у себя на родине, разрешает морально двусмысленные ситуации
и дилеммы через подставных лиц — с помощью своих героев, то у писателя
эмигрантского дело обстоит по-другому: его личность становится частью его
сюжета — он сам должен решать, по какую сторону моральной границы на-
ходится его сознание. Обычный человек своей жизнью живет; автор пытается
ее описать. То, что для обычного писателя, — интеллектуальное упражнение,
писатель-эмигрант испытывает на собственной шкуре. Эта метафора — жизнь
как пересадочная станция — становится физическим существованием автора-
эмигранта […]. Таким образом, главная дилемма для эмигрантского автора —
это вопрос о причастности к определенному месту; что, в свою очередь, при-
водит к вопросу — для кого он пишет и где находится его читатель.
Страна, давшая гражданство эмигрантскому писателю, не всегда та, где его читают;
а его личные привязанности или религиозные убеждения могут не совпадать с
теми, которые ему положено иметь в качестве верноподданного страны, где он
живет. Другими словами, эмигрантский писатель — это тот, кто считает себя
перемещенным лицом, в географическом и лингвистическом смысле, тот, кто
в том или ином смысле отделен от своих читателей. Вампиры или демоны, не
находящие себе места ни в одном из двух миров, это — крайний пример мен-
тального состояния изгнанника. Однако они — эмигранты особого рода: они
не отбрасывают тени, иначе говоря, лишены удостоверения личности, не за-
фиксированы в этом мире. Существование писателя во внешнем мире соизме-
римо с влиянием, которое оказывает его творчество на других, его читателей,
то есть соизмеримо с тенями, которые отбрасывают его слова. Вампиры, подоб-
ны авторам-эмигрантам, которых не понимают в стране, где они поселились и
которые не способны дотянуться через границу до своих читателей на родине»
(Зиник 2011b: 24-25).
Точка зрения писателя, эссеиста, литературоведа, критика А. Гениса.
В одном из интервью 1999 г. А. Генис, прогнозируя будущие тенденции развития
русскоязычной литературы за границей, отметил, что в отличие от начала сто-
летия, когда русская словесность существовала за рубежом как институт уже
полвека, в новом тысячелетии ситуация в корне изменилась (Генис 1999: 402).
Уже к концу XX в. можно смело говорить о конце эмигрантской литературы, за-
вершении целого этапа в истории русской литературы и возникновении ново-
го (Генис 1999: 405).
Теперь же создается «громадная культурная русскоязычная
империя».
Происходит «выравнивание температур» между центром (Россия) и
периферией (эмиграция) (Генис 1999: 412).
Русская культура стала существовать независимо от физических границ:
сегодня есть Москва, Петербург, русский Нью-Йорк, Таллинн, Берлин.
Это, по слову А. Гениса, «все малые столицы русской литературной империи» (Генис 1999: 407).
Русские люди стали жить всюду, они расселились по всему свету. Русская литература раскрыла границы. Благодаря изменившемуся и столь интенсивному за последние годы культурогенезу русские стали всемирным народом, а русский язык стал всемирным
языком (Генис 1999: 407). Это событие имеет важное историческое значение.
Поэтому сегодня, как считает А. Генис, никакой эмигрантской литературы нет,
как и нет сейчас у эмиграции никакой специфической цели и задачи, потому
что у России появилась свобода слова. Но это не означает, что так будет всегда
продолжаться. Центробежный процесс, согласно наблюдениям А. Гениса, на-
столько мощный, что все равно вынесет за границу сильных писателей (Генис
1999: 407).
Точка зрения литературоведа П. Кузнецова.
«Сегодня философы и философствующие политики — от Жиля Делеза до Жака Аттали — утверждают, что в грядущем веке различие между оседлостью и номадизмом исчезнет. Все станут либо беженцами, либо новыми номадами, блуждающими по континентам
совсем крохотной планеты, со своими notebook’ами, кредитными карточками
и сотовыми телефонами. Я не уверен, что дело будет обстоять именно так, но
в отношении России очевидно одно: культура русского изгнания окончательно
завершена, а нынешняя и будущая эмиграция не сможет добавить ничего суще-
ственного. Хочет того она или нет, — она неизбежно должна будет ассимили-
роваться если не в первом, то во втором или третьем поколениях.
Характерное состояние эмигранта: даже в таком городе, который „есть все“, присутствует чувство ненасыщаемого эмоционального голода. Энергетическая недостаточность, иногда приводящая к приступам почти физического удушья: начинаешь
судорожно глотать воздух, как при кислородном голодании» (Кузнецов 2002).
Точка зрения историка Вяч. Костикова.
По оценкам специалистов, влияние представителей четвертой волны эмиграции на мировое сообщество, будет скорее не культурное и интеллектуальное, как это было до 1990-х гг., а иным: экономическим, отчасти политическим.
Но это влияние будет обогащающим для современной России.
Российский материк и русская диаспора, в отличие от времен
«железных занавесов» и запертых на замок границ, становятся со-
общающимися сосудами (Костиков 1994: 7–8).
Уже нет отдельного существования культуры метрополии и эмиграции.
Жизнь российская и эмигрантская становятся «общим делом».
Теперь их важнейшей общей задачей является сохранение для эмигрантов
и их потомков русской культуры и русского языка
(Костиков 1994: 8).
Точка зрения историка литературы Л.Д. Бугаевой.
По мнению петербургской исследовательницы Л.Д. Бугаевой, в обыденном смысле под эмиграцией как общим понятием подразумевают «вынужденное переселение, изгнание,
и в то же время выход, дословно — «прыжок» — за пределы» (Бугаева 2006: 51).
В более широком смысле эмиграцию, отмечает исследовательница, сегодня рас-
сматривают и как одну из форм отчуждения наряду с экспатриацией, номадиз-
мом, туризмом (Бугаева 2006: 53–54).
При сохранении социально-политических и культурно-исторических коннотаций
употребление слова эмиграция расширилось. Теперь оно связано с философским
явлением отчуждения — процессом отделения человека от бытия,
культуры, религии, самого себя, утратой смысла, «переоткрытием» действительности.
Исходя из более широкого понимания эмиграции как отчуждения (ото-
рванности от Дома
), Л.Д. Бугаева выделяет с учетом мирового опыта несколько
типов писателей: эмигрант, экспатриант, номад, турист (Бугаева 2006: 53–54).
Основываясь на наблюдения исследовательницы, уточним и дополним основ-
ное содержательное наполнение данных терминов и приведем примеры из
культурной жизни с целью наглядно проиллюстрировать то или иное явление:
Писатель-эмигрант— с точки зрения исторической перспективы, это чело-
век, вынужденно покинувший свой дом (И. Бунин, А. Солженицын, И. Бродский,
З. Зиник, М. Берг, Л. Коль, Н. Малаховская, Л. Пятигорская, И. Вишневецкий,
А. Генис). В исключительно эстетической перспективе интеллектуальным эми-
грантом называют отвергаемого обществом человека-маргинала, чье творче-
ство либо не вписано в «литературное или, точнее, литературно-языковое поле
нового места обитания, либо создает в этом поле провокацию, скандал, что, в
результате, мультиплицирует отчуждение» (Бугаева 2006: 53).
Писатель-экспатриант
— это человек, добровольно покинувший родной
дом с целью получения образования, улучшения условий жизни, творчества и
т.п. Писатель-экспатриант, оказавшийся за пределами России по собственной
воле, чаще всего не ставит себе цель обосноваться в другой стране. Он не явля-
ется изгнанником и не считает себя таковым (Бугаева 2006: 53). (И.С. Тургенев,
Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов, М. Шишкин, К. Кобрин).
Писатель-номад
— это человек, свободный от влияния национальности, го-
сударства, партии, общества, временного сообщества и т.п. Номад воплощает
бесконечное перемещение, безместность и бездомность, отчужденность от лю-
бого пространственного локуса. Номад не способен иметь дом и не стремится
к этому. Не будучи связанным с обществом, номад оказывается вытесненным
на его периферию, в малую группу, в позицию маргинального существа. Он ас-
социируется с образом одинокого странника. Писатель-номад — это писатель,
покинувший родную страну и/или не соотносимый однозначно ни с одной
страной. Для номада отъезд из родной страны является началом скитания по
странам, в каждой из которых он занимает позицию отчуждения. Писатель-
номад противостоит стереотипам массового сознания и массовой культуры. В
поле литературы он входит, главным образом, в литературные группы надна-
ционального характера (Бугаева 2006: 53–54). В русской культуре в настоящее
время сложно назвать имя писателя-номада. Однако среди наиболее ярких при-
меров интеллектуального номадизма в истории культуры XX века — артист из
Югославии Марина Абрамович и немецкий фотограф Улей — Уве Лейсипен,
которые, решив освободиться от привязанности к определенному простран-
ству, первые пять лет своей совместной творческой деятельности находились в
постоянном движении — странствовали по Европе в старом грузовике, кото-
рый и служил им домом (Бугаева 2006: 53–54).
Писатель-турист
— в европейском понимании это человек путешествую-
щий, находящийся в движении, сосредоточенный на объекте туристической
поездки и постоянном поиске нового смысла. В русском варианте турист: 1)
перемещается в отличное от привычного культурное пространство; 2) подобно
экспатрианту, находится в поиске новых впечатлений, но при этом не испыты-
вая разрыва с родной культурной традицией; 3) путешествует с целью познать
себя, взглянув на себя глазами другого, открыть для себя некую реальность,
недоступную в пространстве родного дома (Бугаева 2006: 54).
В русской литературной традиции писатель-путешественник — искатель новых впечатле-
ний и искатель смысла существования (В.К. Арсеньев, И.С. Соколов-Микитов,
К. Паустовский, Н. Рерих). Современный писатель-турист — в большей сте-
пени искатель новых впечатлений и новых объектов для своего творчества и
в меньшей степени искатель философских смыслов (М. Липскеров, А. Чапай,
Л. Федорова) (Бугаева 2006: 54).
Что объединяет все эти понятия, а что отличает? Из приведенных примеров
видно, что общим для всех четырех фигур — эмигранта, экспатрианта, нома-
да, туриста — является перемещение и отчуждение от доминантного влияния
какой-либо одной общественной или культурной парадигмы. Только в случае
эмигранта и отчасти экспатрианта отчуждение связано с особым пережива-
нием чувства утраты любимого объекта, отсутствующей у номада и туриста
(Бугаева 2006: 55). В этой связи фигуры эмигранта и экспатрианта могут рас-
сматриваться в терминах обряда перехода (инициации), разработанных в ан-
тропологии и этнографии. Эмиграция в данном контексте есть не что иное, как
переход к новой идентичности, умирание в своем прежнем качестве и воскре-
сении в новом (Геннеп 1999).
*
Безусловно, на наш взгляд, еще рано подводить какие-либо итоги и делать
обобщения. Между тем во всех даже отрицающих существование сегодня ли-
тературной эмиграции суждениях сквозит мысль о том, что, с одной стороны,
ситуация в корне изменилась, с другой — все же есть ряд моментов, позволя-
ющих говорить о формировании нового осмысления феномена русской лите-
ратурной эмиграции и типа писателя-эмигранта.
На рубеже XX–XXI вв. поня-
тие литературная эмиграция претерпело трансформацию. В настоящее время
слово эмиграция употребляется не в политическом, а, скорее, в национальном,
этническом, культурном контекстах в двух значениях 1) «оставлять, покидать
страну, какое-либо место» и 2) процесс отделения себя от Дома, самого себя,
традиции, бытия, культуры, религии (ср. значение слова эмиграция в послере-
волюционный период истории — «враг советского народа», в «перестроечный»
— «патриот», «добольшевистская Россия», «спасительная сила в духовном воз-
рождении страны»). Активное использование в России слова эмиграция с по-
добной семантикой наблюдалось впервые в конце XIX столетия. В ином зна-
чении сегодня употребляется также и понятие писатель-эмигрант. Несмотря
на общность семантического ядра — «писатель, уехавший из страны» / «ото-
рванный от дома» / «отчужденный от традиции» — чаще всего под ним все же
подразумеваются разные формы перемещения субъекта: вынужденное, добро-
вольное с целью творчества, в поисках новых смыслов без разрыва с родной
культурной традицией и т. д.
В новом тысячелетии писатель-эмигрант — это тот, кто воспринимает
себя как перемещенное в географическом и лингвистическом смысле лицо,
смотрит на мир отстраненно, кто причастен к определенному месту,
но при этом существует между двух миров, кто видит свою миссию
в сохранении русской культуры и языка. Каким образом будет развиваться литература русского зарубежья в XXI веке — покажет время.

https://www.hse.ru/data/2013/09/30/1277446793/Russkoe_zarubezhje_2013.pdf

Комментарии закрыты.