Олег Глушкин Капитуся

Идеальный муж – глухонемой капитан дальнего плавания. Будете возражать, мол, никакая самая блатная комиссия не пропустит глухонемого. Спрошу, а за большие бабки? Я помню, нам прислали одноногого матроса. Заплатил за комиссию всего пять тысяч. Капитан может себе позволить и больший куш отвалить. А за валюту можно в море и свою любовницу протащить, даже если у нее нет паспорта моряка и в судовую роль она не включена. Это сейчас можно, возразят ветераны, а раньше попробовали бы, раньше порядок был… Раньше с моралью строго было, партком начеку был. Это теперь все распустились! Где это ви-дано, чтобы водку круглосуточно продавали, народ спаивают.
Я тоже против такой продажи. Вот в Швеции, в Висбю, на весь город один магазин, где спиртное можно купить и то – до шести вечера, а по субботам и воскресеньям и вовсе не продают. Помню, рассказал я об этом своему первому капитану, тот даже рот открыл, и веко у него от возмущения и обиды за простых шведов задергалось. Мать-перемать, – процедил он, – да как же они там, бедолаги, выживают?! Не хотел я его расстраивать и объяснять, что длительность жизни там много больше нашей. Да и не поверил бы он. Жизнь такую гнилую, без водки, он и не представлял.
Так вот, этот капитан был почти глухой, да и неразговорчивый, так что супругом должен был быть идеальным. И жена его бахвалилась, говорила, что на берегу он больше недели не может жить, рвется в море. Вот такой идеальный муж. Деньги отдает – и в порт, на свой корабль. Соседки ей завидовали. А я про него совсем другое знал, да и она знала…
Давно это было, когда я еще простым матросом ходил под его началом в первый рейс. Брал он с собой в море молодую девицу, прятал ее в шкафу от всяких проверяющих и таможни, и, только пройдя Бискай, выпускал ее и веселился уже открыто. Что-то они в очередном рейсе с первым помощником не поделили, воз «поп» и настучал на него. На парткоме, когда моего капитана из партии исключали, сказал он местным церберам,- что же мне весь рейс мастурбировать?! Отделался строгачем. Жена за него заступилась.
Такого капитана терять ей не хотелось. Она и с девицей этой подружилась. Дочкой ее называла. Я тоже эту девицу помню. Смазливая, ничего не скажешь, но маленькая, словно игрушечная, этакая кукла Барби. Зато такую даже не в шкафу, а в рундуке можно спрятать. Тихая такая. А в море расцветала. Принарядится и – на мостик, все с нее глаз не сводят. Капитан ее в каюту гонит. А матросы все кричат ему: шеф не будь жабой. Который месяц бабы не видели! Мы тебе свое отработаем. И действительно, в те дни, когда появлялась она на мостике, работа кипела. И заморозка вдвое больше, и тралы поднимали тугие. Все хотели перед ней свою стать показать. А она только сверху глядела и улыбалась. И веером обмахивалась. В ЛасПальмасе ей капитан японский веер подарил. Ходили еще по рукам ее фотографии в самых разных видах и позициях, сам я, правда, их не приобрел, тогда я был простым матросом и у меня не было валюты для покупки таких фотографий. Эти фотографии продавали в межрейсовом доме моряков, где только ленивый не преминул пройтись по ее похождениям.
Вот ведь все ее за потаскушку на берегу принимали, а в море она королевой была. Потом еще и книгу о своих приключениях написала: «Капитан, капитан, капитуся…». Так этот ее капитуся бегал по всем киоскам и магазинам скупал эту книгу.
В девяностые годы, когда от рыбацкого флота пшик остался, встретился я совершенно случайно еще раз с этим капитаном. Встретились мы в поликлинике, в очереди сидели и платную медицину кляли и тех, кто нашу рыбацкую поликлинику разорил. «Да что мы, дикие старухи что ли, чтобы здесь штаны просиживать?» – прохрипел капитан. Он голос почти потерял и слышал плохо. Взяли мы бутылку – лучшее лекарство от всех болезней – и пошли к нему домой. Жена от него сбежала. А дома склад книготорговли. Стопами эта пасквильная книга лежит. «Вот уничтожаю помаленьку», – объяснил капитан. И сказал я ему, чего же стесняться. Много там есть и выдумки, много и хорошего, что на самом деле было. Ведь если бы не парткомы, могли бы все капитаны брать в рейсы своих возлюбленных. И тогда бы флот сохранился, потому что работали бы все в охотку. И вспомнили мы с ним, как работали у Дакара, и там японские траулеры тоже океан пахали, так им раз в месяц проституток привозили, и ловили они, будь здоров, нам за ними не угнаться было.
Да, – соглашался со мной капитан, – многое мы протабанили. Сами виноваты.
И полюбопытствовал я, а где же теперь та девица, которую он в океан вывозил и которая книгу написала.
-Ты не знаешь? – удивился он. – Слышал про такую Дарью Клебецкую?
– Ну, конечно, – отвечаю, – это же очень известная писательница. У нее еще недавно роман вышел, название такое, нашенское «Все, что движется, и все, что горит».
– Вот-вот, – подтвердил капитан, – в море она этих поговорок набралась. Помню, сидит в каюте и все записывает. Я ее спрашиваю, мол, ты что, Дуся, донос на меня строчишь. Отвечает, это похлеще доноса будет. Вот уж, действительно, похлеще, донос он в личном деле оседает, а книгу все могут прочесть. Иду по городу, а в меня пальцами тычат.
Капитан скривился, лицо его и без того морщинистое, превратилось в сдутый футбольный мяч. Говорить ему было труд-но. И я его дальше расспрашивать не стал. Зачем бередить раны.
Лет через десять, когда капитан мой уже переселился в мир иной, я во второй раз попал на шведский остров Готланд, где в уютном древнем городе Висбю расположился Центр писательский и где писатели изо всех европейских стран имели право на жилье и даже на получение стипендии. Была ранняя, но дружная весна. Сквозь камень пробивалась стойкая северная трава. В местном ботаническом саду цвели сирень и магнолии. Писателей было в этом Центре раз-два и обчелся. Весеннее томление мешало сочинять. Мучило одиночество и безмолвие. Был я здесь почти что в роли глухонемого. Из писателей никто не знал русского языка. А мой английский трудно было разобрать. В молчании я бродил по городу среди белых руин соборов. Все здесь было на учете, законсервировано и сохранялось в чистоте. Все вокруг было ухожено и упорядоченно. И в этом идеальном порядке я чувствовал себя неуютно. Хотелось все бросить и уехать, когда мне сообщили, что на остров прибывает знаменитая писательница из России. Ну вот, обрадовался я, будет с кем поговорить, а если она еще и не старая, то может случиться пусть мимолетный, но скрашивающий одиночество, роман. Она
приехала поздно вечером на такси. Я помог ей вынести из машины несколько чемоданов. Оба мы обрадовались друг другу, спешили новостями и своими мыслями поделиться. Какое это счастье – говорить без переводчика! Оба не узнали друг друга. Она была в широкополой шляпе, скрывающей лицо, в цветном пончо и в сапогах с необычно высокими голенищами. Этакий ковбой в юбке. Когда она сняла шляпу, что-то знакомое мелькнуло, что-то кукольное, вроде постаревшей Барби. Утром я узнал у директорши Центра фамилию писательницы и ахнул. Это была Дарья Клебецкая. В тяжелых чемоданах она привезло не дамские наряды, а свои книги. Это были эротические романы в ярких обложках с довольно-таки откровенными фотографиями. На фотографиях этих была давняя узнаваемая пассия моего капитана, а в ее партнере угадывался он сам. И я подумал, вот хорошо, что не дожил он до выхода этих книг. Ведь их было так много, что он не смог бы ни за что их выкупить. Да и заработок уже у него был далеко не капитанский. Дарья так и не узнала меня. А я не стал ей растолковывать, откуда я ее знаю. Пусть думает, что я просто поклонник ее таланта. Да и как бы я ей ни объяснял, она бы меня не вспомнила. Кто я был для нее в те давние годы – простой матрос на палубе, возившийся с тралом, матрос в комбинезоне, юнец, стриженый под ноль. В те годы я мог бы многое отдать за один только ее взгляд, за один поцелуй. Теперь ни я, ни она не испытывали друг к другу никакого влечения. Мы, правда, часто бродили по городу, сидели у крепостных стен, любовались скалами и крепостными башня¬ми, говорили, в основном, о литературе. Взгляды у нас были разные. Для нее самое важное заключалось в продаже книги, Она считала, что очень многое зависит от оформления книги, особенно от обложки. Я похвалил фотографии на обложках ее романов.
– Такая я была в молодости, – похвасталась Дарья, – наивная девочка. Была влюблена в почти глухонемого капитана, с которым и поговорить-то было не о чем, кроме секса. Он меня держал взаперти, мой капитуся. Любил фотографировать наши любовные схватки. У него всегда стоял напротив нашего
ложа фотоаппарат. Я потом делала фотографии и продавала их морякам. Не осуждайте меня, ведь я была в этих рейсах нелегально и ничего не зарабатывала, а мне надо было еще в перерывах между рейсами жить на берегу. Я уже тогда писала. На деньги, собранные за эти фотографии, я смогла прожить в Москве несколько лет, закончить литинститут. Да и теперь, посмотрите, – она протянула мне одну из своих книг, – где и какой художник изобразит так привлекательно любовь юной девушки и старого морского волка.

Архив

Комментарии закрыты.