Отрывок печатается впервые для журнального номера 10 2026
..Скульптор Кюн, доехав из Берлина до Тильзита поездом, до Мемеля добирался на перекладных. Берлинское диалектное «ИК» сменилось здесь смесью немецкого, прусского, литовского, польского, русского, французского, английского. Чем ближе к Мемелю, тем больше языков слышал он вокруг. Город – порт и развивавшие его промышленники представляли собой завидное многоязычие, напоминавшее Венский конгресс столетней давности. Да, Европе и мировому сообществу нужен был некий общий орган, который бы регламентировал права стран и народов…
Ему, Кюну, талантливому и трудолюбивому немцу, во всех делах и начинаниях обычно сопутствовала удача. Вот и сейчас, в 1909, выиграв конкурс к юбилею великого Симона Даха, он отправлялся в путь через земли Восточной Пруссии. За три года он должен был создать шедевр! Ему было недостаточно знать произведения классика, сохранившиеся с XVII столетия. Для него важно было побывать там, где родился, жил и творил Дах, надышаться воздухом, который вдыхал поэт, возможно, даже разгадать его творческий код, что было бы большой удачей для скульптора!
Кюн, знаток природы камней, подчинявшихся его методике и технологиям, оживлял их. В этом был его талант.
Точно также он хотел вложить строки поэта в душу камня, чтобы тот стал магнитом, притягивающим зрителя, и «заговорил».
Скульптор цитировал Даха наизусть. Ему предстояло определиться, что из поэзии классика наиболее ярко выражает внутренний мир поэта. По пути в Мемель он неустанно размышлял над этим.
Быт местных жителей, наблюдаемый Кюном во время поездки, говорил не столько о провинциальности, сколько о верности традициям, клановости, кастовости, когда сын крестьянина становился таким же крестьянином, башмачник – башмачником, жандарм – жандармом, сын пастора – пастором. Однако и студиозусов по пути в Мемель он видел немало. Значит, тяга к образованию все-таки сильна, и это главное в меняющемся европейском обществе.
В дилижансе вместе с ним ехал молодой пастор. На привалах, а ехали они медленно, хоть расстояние было чуть больше ста километров, он вел с пастором разговоры, которые для него, новичка в северных прусских областях, были во многом откровениями.
– Да, поляки и литовцы – католики, но уже в Мемеле, а также далее, на север, почти все народы – протестанты, что в Курляндии, что в Эстляндии, – разъяснял Кюну пастор.
– Значит, улеглись – таки противоречия 30-летней войны? – уточнял Кюн. – Не прошло и трех столетий?
– Статистика говорит, что кроме собственно немцев и мемельлендеров, здесь, в Мемеле, проживает более 40% литовцев, в Хайдекруг – более 50%, в Тильзите 23%, в Рагнете – 12%. А язык, языковая среда, чаще всего сопутствует выбору религии. Традиции, знаете ли… Сам же Мемель ныне – город, где на каждом большом перекрестке – храмы разных конфессий. Впрочем, Вы это сами скоро увидите.
И вежливый пастор вновь уткнулся в книгу, давая возможность Кюну самому анализировать увиденное.
……………………..
Провинциальный Тильзит, однако, произвел на Кюна неизгладимое впечатление. Расположенный на стыке местной реки Тыльже и великого Немана, не очень большой, но уютный, он был городом, у которого имелось свое лицо, свой стиль, свой облик. Накануне юбилея (1907 год, столетие даты подписания легендарного тильзитского мира) горожане многое сделали для Тильзита, связанного с прусской королевой Луизой. Скульптура в парке Якобсруе, ваяние хорошего знакомца Кюна Эберлейна, выпускника Берлинской академии искусств, была великолепна. Но здесь же были и улица, и школа, и аптека ее имени и, наконец, огромный роскошный мост – арка через Неман. Все это должно было напоминать о ней, о ее величии и значимости, о королеве – миротворице и о многодетной матери.
Кюн, сторонник классического образования, в вопросах семьи тоже оставался классиком. Он не всегда понимал современных эмансипе, которых сейчас было немало в Берлине. Но поведение королевы Луизы сто лет тому назад во время бегства из столицы через всю Пруссию, а затем ее активное участие в переговорах с Наполеоном при посредничестве русского царя Александра, друга семьи прусских королей, он считал по- настоящему подвигом!
Переговоры на понтонном мосту на реке тоже были символическими. Идея принадлежала Бонапарту. На реке – это как бы на ничейной нейтральной территории для обеих противоборствующих сторон!
Хотя сама река уникальна еще и тем, что она принадлежит к наиболее крупным в Европе. Ее исток находится в Российской империи под Минском, а устье у Куршского залива в империи Германской! Через две империи течет 900 – километровая река.
У Тильзита она особенно широка!
…………………………………
Новичку Кюну, однако, не пришлось слишком долго предаваться романтическим настроениям. Здесь, между левобережьем и правобережьем, досматривали багаж! Почему? Bроде бы и страна та же самая, выросшая из Прусского королевства, и вдруг досмотр!
– Это бывает время от времени, – успокоил его пастор. – Контробандисты!
– Что-то запрещенное возят? – удивился Кун.
– Возили. Теперь редко. Отсюда далее в Литву. В основном прессу. В чемоданах с двойным дном.
Глаза собеседника выразили недоумение.
– О, это было особое время. Печатники в Восточной Пруссии становились за год миллионерами. Тайно печатали для литовских патриотов из литовского Ковно, где пресса на литовском была под запретом, книги, газеты, журналы, а для российских социалистов – газету «Искра». Кстати, здесь же, в Тильзите, тоже была их типография.
– Веселенькое дело! – заметил Кюн.
О таких делах в провинции он и подумать не мог. Вот что значит «Запрет», те, кому надо, на него быстро найдут ответ.
И Кюна уже не удивил грубоватый и придирчивый досмотр багажа. Его чемодан простукивали, как будто бы кроме одежды и ящичка с инструментами для работы, а также карандашей и блокнотов у него там еще и какая – нибудь золотая скульптурка из Берлинского музея египетского искусства была.
…Отсюда Кюн и компания отправились до равнинного Хайдекруга, заливные бескрайние луга радовала глаз путешественника, и он забыл о злоключениях при досмотре. Глядя в окно, он предположил, что, вероятно, в разлив эти низины становились не проходимы ни для какого транспорта, кроме водного.
От Хайдекруга Кюн добрался до Мемеля, а из Мемеля на пароме в Зандекруг, на Куршскую косу, царство песка, ветра и воды, узкой полосой протянувшееся с юга, от Кранца и Раушена, на север, до Копгалиса, до оконечности дюн, где воды залива и воды Балтики сливались воедино.
………………………..
Герда была последней, двенадцатой дочерью, в семье бригадира работников по благоустройству дюн Шивека. Отец много трудился. И у них у всех в Зандекруге, и у родителей, и у детей, были свои обязанности. Мать занималась домом и детьми. Девочки, в том числе и Герда, помогали ей. А мальчики, подрастая, становились помощниками отца. Иногда вся семья выходила на работы в дюны. Песок двигался неустанно, гонимый ветром и волнами и наступал на рыбачьи деревни. И тогда снова и снова укрепляли дюны и стар и млад, и плели, и плели ограждения от самой пальвы до подножия дюн и выше, до их макушек, чтобы сдержать натиск стихии.
Отец отца говорил, что человек очень силен и умен, и что и силам природы противостоять можно. Он помнил времена, когда от центрального причала в Зандекруг построили узкоколейку, что вела на самую оконечность косы. Корабли привозили тяжелые камни, и их в вагонетках по узкоколейке везли до самого края косы и сбрасывали в воду. Так много десятилетий подряд укрепляли песчаную косу, не давая ее размывать волнам. Там же возводили военную крепость, куда им, детям, соваться нельзя было ни в коем случае.
– Ни-ни! – говаривали и дед, и отец, и мать! – Армия – это дисциплина. Вам там делать нечего! Не станут спрашивать, кто такие! А вдруг вы порох в бочках поджечь решите! Пальнут караульные, и поминай, как звали!
Зато иногда, когда в праздник отец и мать щедро одаривали каждого своего ребенка, Герда могла поехать в город. Паром ходил часто. И тогда она надевала свое лучшее платье и самые красивые башмаки, зная, что ей все это идет, и что она теперь будет полдня цокать подбитыми дедом металлическими каблучками по каменным мостовым Мемеля. Город она очень любила! Ежедневно они, дети, ездили сюда в школу. А с матерью по выходным и в праздники – в храм на улицу Йонаса или Йохана. А потом обедали все где – нибудь в городской кофейне или шли на рынок выбирать необходимые товары.
-«Анхен из Тарау, милый мой свет,
Ты мой достаток, любовь и совет.
Анхен, ты добрым сердцем своим
Делаешь все, чтобы я был любим.
Анхен из Тарау, ты так хороша,
ты моя кровь, моя плоть и душа!» – повторял Кюн, подставляя слегка загоревшее лицо морскому ветру. Паром мягко и плавно отчалил от Зандекруга и направился в Мемель.
В какой -то момент Кюн оглянулся и почти напротив себя, рядом с почтовой каретой, увидел хрупкую девочку – девушку.
– Анхен! – почти вслух воскликнул он.
Затем, придя в себя, он понял, что это не видение, а реальная, из плоти и крови девушка, явно местная жительница.
До прибытия парома в Мемель он продолжал украдкой наблюдать за ней. Она была не одна, а, вероятно, с матерью и с сестрой. Женщины о чем-то тихо переговаривались, так же, как и он с удовольствием подставляя лица свежему морскому ветру и солнцу.
Когда же сначала тяжелый транспорт, возы крестьян и почтовики, выехали, наконец, на пристань, за ними двинулись пассажиры парома, Кюн направился к девушке и к ее семейству.
– Извините, Вы говорите по-немецки? – обратился он к матери девушки.
– Да, конечно, – был ответ.
И тогда Кюн представился официально и кратко изложил суть дела.
Фрау Шивек очень удивилась, выслушав его.
– Понимаете, Герде всего 11 лет. Она ребенок. Стать моделью пусть и ради благой цели – это не совсем прилично для скромной верующей девушки.
– Но я ведь не предлагаю ничего предосудительного. Вы поговорите с супругом, и, если он даст согласие, я смогу приезжать в определенное время к вам в Зандекруг. Девочка всегда будет дома, среди родных. Я сделаю сначала наброски, а потом смогу уже работать в своей мастерской, – аргументировал Кюн.
Во время разговора скульптор наблюдал украдкой за девочкой. Очевидно, ей идея понравилась. Еще бы! Симона Даха они читали в школе! А тут вдруг такое предложение!
……………………………..
Уже в ближайшие выходные Кюн был в гостях в Зандекруг. У парома Герда встречала его вместе с отцом. Усевшись в крохотную бричку, они отправились в путь не вдоль берега, как представлял себе Кюн, а по лесной дороге.
Не очень словоохотливый отец Герды, худощавый, жилистый, по- своему красивый, пояснил ему, что в Зандекруг есть несколько фольварков. В одном из них они и живут.
Смешанный лес был нестарым.
– Да, да, – уточнил отец Герды, видя любопытство гостя, – сами здесь деревья сажали. Этим столько лет, сколько мне. А крепости, форту, столько, сколько моему отцу.
– По делам, значит, возраст измеряете, – рассмеялся Кюн.
Герда тоже улыбнулась.
– В школу в Мемель ездить приходится? – уточнил он, склонившись к девочке, сидевшей рядом с ним.
– Да, каждый день, – ответила та.
Так началось знакомство горожанина Кюна с жизнью семейств, смыслом жизни которых были лес и дюны.
……………………………..
После нескольких встреч, пока он делал зарисовки, наблюдая за скромно сидевшей или стоявшей перед ним Гердой, – он еще не решил, каким же будет окончательный вариант его творения!- ему захотелось получше осмотреть Зандекруг. И до форта доехать тоже хотелось.
Отец Герды согласился сопровождать его. И вот в следующий приезд скульптора они уже вдвоем проделали путь вдоль набережной до форта.
– Грандиозно! – комментировал Кюн. Ему понравились и здание курхауза с одной стороны причала и несколько крупных зданий по дороге к оконечности косы.
Постройки вписывались в лесной массив. А напротив них был залив. «Не более полукилометра вширь он здесь, » – подумал Кюн.
Будто услышав его мысли, отец Герды добавил:
– А у крепости он уже в разы шире, и волны там бывают преогромные. Ведь море Балтийское с заливом Куршским здесь сливается, вот и творится тогда при сильном ветре что-то несусветное.
– Так говорите, Ваш отец ровесник этой крепости? – переспросил Кюн, когда они увидели военный форт.
– И ровесник, и тот, кто эту мощь и красоту когда -то возводил, каменщиком он был отменным, – не без гордости пояснил отец Герды.
Они не стали подъезжать близко. Караульные могли неправильно оценить их любопытство.
Однако и издали Кюн, неплохо ориентировавшийся в подобных объектах, предположил, что идея, вероятнее всего, появилась на фоне наполеоновских войн. И уже затем объдинившиеся Пруссия и Северная Германия стали укреплять свои территории заранее, не дожидаясь нового военного конфликта.
Форт был окружен глубоким рвом с водой, наверху находился редут, огромные орудия были направлены в сторону моря.
– Да, и гарнизон, наверное, немаленький, – произнес вслух Кюн.
– У них тут свои ритуалы. Вечернюю и утреннюю зарю трубят, когда караул меняется. Иногда, когда гонец пакеты привозит, удается посмотреть, как четко выполняются команды, поднимается и опускается мост.
– Да, пруссы всегда были хорошими солдатами, – задумчиво произнес скульптор.
……………………………………..
Стоявшие в ту ночь в карауле Ганс и Михель ежились от отвратительного пробиравшего до костей ветра, наблюдая в оптический прибор вход в ворота порта.
– Ни черта не видно! – сердился Ганс.
– А волны, смотри-ка, волны какие поднялись!
– Нам -то здесь, на высоте, никакие волны не страшны! А вот кто в лодчонке в заливе в эту пору оказался, тому амба!
– Местные рассказывают, что стоит кому-то нагрешить, так Бог морской Бангпутис утопит того в пучине за здорово живешь! Пятиметровые волны поднимаются, а для этих мест это уже катастрофа.
– Михель, – засмеялся Ганс, – ты лучше к капеллану завтра сходи, покайся, пусть он тебя святой водой окропит, а то в другой раз, если по девкам в Мемеле будешь бегать, тебя Бангпутис тоже водичкой умоет!
Наутро в лазарете почему-то оказался не Михель, а Ганс. Для него даже из города лекаря вызывали.
А Михель, тихо перекрестившись, подумал, что не стоит даже в мыслях гневить языческого Бога, упоминая его всуе, а то вот Ганс позубоскалил, и готов! Черт их разберет этих местных, вроде и храмов в городе полно, и крещены с XIV века, а праздники языческие все равно отмечают, и Богов языческих чтут!
Видал Михель однажды, как девушки местные в лесу на поляне в игры играли, дерево выбирали. Мол, какое теплое, то и твое, твой оберег.
«Да они все теплые в погожий летний день!»- подумал тогда Михель. А когда девушки убежали подальше, сам то к сосне, то к ели, то к березе, то к осине, то к дубу подошел и решил, что его дерево – береза. Она к нему тепла и ласкова была!
……………………………….
Кюн лично присутствовал в 1912 году на центральной площади городского мемельского театра. В первых рядах рядом со священнослужителями стояло все семейство Шивек. Их Герда и Анхен на постаменте у фонтана, посвященного Симону Даху, были схожи, как две капли воды.
Самому Кюну показалось, что девочка повзрослела. Да и он сам, работая над заказом и решая не только эстетические проблемы, тоже возмужал и духовно окреп. Его мучали размышления над тем, насколько нужны или противопоказаны запреты и табу, накладываемые религией и обществом на каждого отдельного индивида.
Ведь каждый мыслящий вправе решать, как и когда ему следует поступить. Выбирать тот или иной путь, любить ли, заводить ли семью, расторгать ли узы брака, быть ли верующим или лишь ищущим дорогу к Богу… Платоническая любовь поэта к невесте пастора – еще одно тому доказательство.
Иногда он, Кюн, спрашивал себя, хотел ли бы он жить во времена Даха. Конечно, как человек образованный он был знаком с изысканиями американца Герберта Уэллса, но все-таки в реальности машина времени вряд ли нужна, – резюмировал он. – Нет, все-таки каждому яблоку свое время!
К удивлению хозяйки отеля, в котором он прожил довольно долгое время в Мемеле, и вновь сейчас, в этот приезд по поводу открытия памятника Даху, остановился у нее, он принес ей полную корзину яблок. Просто так, от души!
Завтра он уплывал на корабле в Росток, а затем поездом должен был отправиться в Берлин.
До чего же щедра судьба, она на каждом этапе его работы одаривала его незабываемыми и неповторимыми мгновениями.
Спасибо, Герда! Спасибо, Анхен! До будущих встреч!
…………………..
20 – 24 04 2025 – 2310 2025
Клайпеда
